Дослушала Кронина «Ключи Царства». Обревелась.

Включила, честно сказать, практически случайно — залезла в подборку «хочу почитать» на LiveLib, книга была одной из последних а списке, нашла аудиокнигу и начала слушать под домашние дела. Поначалу немного не нравилась манера чтеца, но сюжет показался любопытным. Так и затянуло.

Бывших филологов не бывает, поэтому я всегда читаю книги немного отрешенно, как бы со стороны — анализирую, выделяю, обращаю внимание на детали, сюжетные закольцовывания; не осуждаю и не оживляю персонажей — на все воля автора. А тут захотелось сжечь всех глупых и жестоких героев. Такая обида за Фрэнсиса иногда поднималась в душе, как будто он настоящий, реальный человек — униженный, непонятый, отвергнутый.

Живой. Немного идеализированный, но настолько живой, что на эту идеализированность даже не обращаешь внимания.

Надо ещё что-то у Кронина почитать, что советуете? Я так понимаю, этот роман не самый знаменитый у автора.

#slow_reader_прочитала

— Давеча действительно, — обратился к ней князь, несколько опять одушевляясь (он, казалось, очень скоро и доверчиво одушевлялся), — действительно у меня мысль была, когда вы у меня сюжет для картины спрашивали, дать вам сюжет: нарисовать лицо приговоренного за минуту до удара гильотины, когда еще он на эшафоте стоит, пред тем как ложиться на эту доску
— Как лицо? Одно лицо? — спросила Аделаида — Странный будет сюжет, и какая же тут картина?
— Не знаю, почему же? — с жаром настаивал князь. — Я в Базеле недавно одну такую картину видел. Мне очень хочется вам рассказать. Я когда-нибудь расскажу — очень меня поразила.

#читая_Достоевского

Обожаю Достоевского. Обожаю. Обожаю. Обожаю.

​​​​#читая_Достоевского

Глава 6

И видел я, что первую печать
Снял агнец, - и одно из четырех
Животных мне сказало громким гласом:
"Иди и виждь". И видел я: конь, бел.
На оном всадник держит лук, и дан
Ему венец, и шел как победитель,
Чтоб побеждать.

Вторую снял печать он -
Второе мне животное сказало:
"Иди и виждь". И видел я: конь рыж.
На оном всадник послан был, чтоб мир
С земли унесть, - да убиют друг друга.
И дан ему большой был меч.

И третью
Он снял печать, и третье мне сказало
Животное: "Иди и виждь". И-се:
Конь вороной. Держал мерило всадник.
И слышал я среди животных голос:
"Хеникс {Мера.} пшеницы за денарий. Три
Хеникса ячменя - денарий тоже.
Елея ж и вина не повреждай".

Четвертую печать он снял, и мне
Четвертое животное сказало:
"Иди и виждь". И я взглянул: конь бледен.
На оном всадник - Смерть. И целый ад
За нею шел. Ей власть была дана
Над четвертью земли, чтоб умерщвлять
Людей мечом, и голодом, и мором,
И всякими зверьми земными.

Снял
Он пятую печать, и я увидел
Под алтарем за слово божье души
Побитых, возопившие: "Доколе,
Святый владыко истинный, не судишь
За нашу кровь живущих на земле!"
И белые даны им были ризы,
И сказано, да почиют, покуда
Сотрудники и братья их не примут
Такую ж смерть и тем число пополнят.

Шестую снял печать он, и я видел:
Восколебалася земля. И солнце,
Что вретище, потускло. И луна
Кровавой стала. Звезды с небеси
Посыпались, как сорванные ветром
Незрелые плоды со смоковницы,
И небо скрылось, свившися, как свиток,
С великим шумом. Всякая гора
И остров сдвинулися с мест своих,
И все цари земные и вельможи,
Богатые и бедные, рабы
И вольные - укрылися в пещеры
И слезно говорят горам и камням:
"Рассыпьтеся на нас вы, горы! Скройте
Нас от лица Седящего на троне
И гнева агнца! Се грядет день страшный,
День гнева и суда! Кто устоит!”

Аполлон Майков «Из Апокалипсиса»

— А на эту картину я люблю смотреть, — пробормотал, помолчав, Рогожин, точно опять забыв свой вопрос.

— На эту картину! — вскричал вдруг князь, под впечатлением внезапной мысли, — на эту картину! Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!

— Пропадает и то, — неожиданно подтвердил вдруг Рогожин. Они дошли уже до самой выходной двери.

— Как? — остановился вдруг князь, — да что ты! Я почти шутил, а ты так серьезно! И к чему ты меня спросил: верую ли я в бога?

— Да ничего, так. Я и прежде хотел спросить. Многие ведь ноне не веруют. А что, правда (ты за границей-то жил), — мне вот один с пьяных глаз говорил, — что у нас, по России, больше, чем во всех землях, таких, что в бога не веруют? «Нам, говорит, в этом легче, чем им, потому что мы дальше их пошли...».

Рогожин едко усмехнулся; проговорив свой вопрос, он вдруг отворил дверь и, держась за ручку замка, ждал, пока князь выйдет. Князь удивился, но вышел. Тот вышел за ним на площадку лестницы и притворил дверь за собой. Оба стояли друг пред другом с таким видом, что казалось, оба забыли, куда пришли и что теперь надо делать.

— Прощай же, — сказал князь, подавая руку.

— Прощай, — проговорил Рогожин, крепко, несовершенно машинально сжимая протянутую ему руку.

<…>

— Лев Николаевич! — крикнул сверху Парфен, когда князь дошел до первой забежной площадки, — крест-от, что у солдата купил, при тебе?

— Да, на мне.

И князь опять остановился.

— Покажь-ка сюда.

Опять новая странность! Он подумал, поднялся наверх и выставил ему напоказ свой крест, не снимая его с шеи.

— Отдай мне, — сказал Рогожин.

— Зачем? Разве ты...

Князю бы не хотелось расставаться с этим крестом.

— Носить буду, а свой тебе сниму, ты носи.

— Поменяться крестами хочешь? Изволь, Парфен, коли так, я рад; побратаемся!

​​Все-таки не стала откладывать в долгий ящик и прочитала «Замок Броуди», точнее, прослушала в той же озвучке, что и «Ключи Царства».

Было напряжено! Всю книгу напряженно. Кронину удалось создать гнетущее впечатление, беспросветное и безнадежное. С самого начала — никаких надежд и иллюзий, что что-то будет хорошо.

Книга-тюрьма, книга-похмелье, книга-издевательство. Главный герой настолько ужасен, настолько деспотичен и грузен, что даже веришь, что таким и должен быть домашний тиран. Он не совершает формально никакого насилия над домашними, он срывается на рукоприкладство только тогда, когда нарушают его незыблемые правила и правила дома, правила гордости и правила им самим созданного мифа о роде. Но его грозовая туча нависает над каждым членом семьи — над слабой и забитой женой, которая всю жизнь только и служит, служит, служит мужу; Над старухой-матерью, боги которой сам Броуди и еда; над дочерью Мэри, которая мечтала снять оковы семьи и выбраться на свободу; над малышкой Несси, в которой сосредоточены все тщеславные надежды деспота. Броуди действует не кулаками, хотя ими он тоже гордится. Он действует унижениями и язвительными речами, колкостями и криком, что, как по мне, хуже пощечин.

Ну и падение этого самодержца подстать его иллюзиям о своем величии — падение неизбежное и стремительное, в окружении одиночества и шамкающей старухи.

#slow_reader_прочитала