Быть невидимой вредно для здоровья
⠀
Я, конечно, говорю не как врач, а как писательница и ведьма. Я вот однажды почти 10 лет была невидимой и чуть не умерла. Ладно, про «умерла» — это, конечно, гипербола. А про невидимость — метафора. Но все остальное — чистая правда.
⠀
Много лет назад я решила, что хочу стать нужной миру, заметной и интересной. Но ведь прежде чем стать интересной и нужной, предстоит многому научиться и много где профакапиться. А я очень не хотела факапиться, когда меня видят. И тогда я придумала план: превращусь в невидимку на время учебы. А как только стану интересной, расколдуюсь, заведу блог и начну ходить на вечеринки, где собираются умные люди, которые цитируют Рильке и все время откидывают со лба кудрявый локон. И я к ним тогда такая приду — в меховом манто, с сигаретой в мундштуке и тоже как начну и Рильке, и кудри, и глазами сверкать — все тут же поймут, что я ух какая интересная. Вот такой был план.
⠀
Но что-то пошло не так. Я не становилась ух какой, меховое манто никак не отрастало, а главное — расколдовываться становилось все сложнее. А потом я и вовсе забыла, зачем это делать.
⠀
Я провела невидимкой много лет. Мне начало казаться, что а может все ок, может так и надо. Ведь друзья смеются над моими шутками. Работать можно удаленно. Даже мужика в тиндере можно найти — каких только кинков не бывает. Но почему-то никак не получалось написать роман, стать интересной и надеть меховое манто.
⠀
И вот однажды, когда я ходила по кругу в своей комнате и смотрела, как смешно невидимые ноги оставляют следы в пыли на полу, я поняла. Моя невидимость — это не убежище и не способ обхитрить мир. Это причина коллапса энергообмена.
⠀
Я думала, что смогу только хапать из мира красивое и интересное и ни с кем не делиться. Но энергообмен в мире так не работает. Если я буду думать только в себя и разговаривать только с друзьями, если я буду невидимой, то миру я не нужна.
⠀
И глядя на след своей невидимой ноги в видимом слое пыли в моей комнате, я поняла, что больше так не хочу. И не буду. Что я хочу быть нужной и ради этого готова быть видимой.
⠀
Текст, который вы сейчас прочитали, — заклинание видимости. И если вы дочитали досюда, то оно работает.

#истории

Мой психотерапевт: Так какие опоры, вы говорите, вы ищете, чтобы справиться с вашим нынешним состоянием?

Я: Не знаю, это сложно сформулировать…

Джозеф Кемпбелл: Да нихера не сложно. «Вы можете прожить свою жизнь так, словно вы и есть Шива. И если она будет достаточно долгой, наполненной верой и надеждой на лучшее, то в конце концов вы поймете, что так и есть. В синтоистской ветви буддизма это называется «фазой пробуждения», когда вы осознаете, что никто не сможет отнять у вас вашу внутреннюю духовную жизнь и энергию, которые наполняют Вселенную, зажигают в небе звезды, питают птиц и деревья в лесу, потому что эти сила и энергия поддерживают и вас тоже. Вы — часть этой вечной тайны».

Я: Yes! THAT!

Истинные правила игры в «Контакт»

Раньше я терпеть не могла игру «Контакт», в которую все время кто-нибудь предлагал сыграть на скучных днях рождения. Но это потому что мне неправильно объяснили правила.

Оказывается, игра выглядит так:
люди расходятся на равноудаленное расстояние друг от друга. Потом ведущий хлопает в ладоши и тоже становится игроком. Дальше каждый (любой) человек может подойти к каждому (любому) из игроков и сказать: «Контакт». Тот, к кому подошли, тоже говорит: «Контакт». Потом они в течение хотя бы 15 секунд смотрят друг другу в глаза. И затем — в течение хотя бы 5 минут — пытаются искренне поговорить. Наладить контакт. Когда время заканчивается, можно продолжить разговаривать, разойтись и больше никогда не встречаться, пойти искать нового партнера для игры или выйти на балкон покурить и отдышаться. Игра заканчивается, когда мы умрем.

Они пришли съесть моих детей и убить моего бога ✨

В таро-феминистском медиасраче схлестнулись три мира, в которых я живу. У каждого своя правда. Моя, субъективная, как всегда где-то посерединке.

Что стряслось: Village выпустил статью «Как гадания на Таро стали феминистской практикой», а порядочные люди удивились: «Но ведь это нерационально, так нельзя, немедленно прекратите 😯».

Во всей дискуссии меня больше всего расстроило то, что она как будто не коснулась самого главного. А именно: комментаторы-рационалисты ни слова не сказали о ду (простите) ховности. Панчин ругает статью за сексизм, Форбс — за «призывы отказаться от науки» (которых у Village нет). При этом никто из позитивистски настроенных комментаторов не отвечает на вопрос: «Извините, доктор, а что делать, если я что-то такое чувствую — вот тут, между ребрами». «Не переживайте, сейчас мы это вырежем», — говорят они. Как будто любая вера в недоказуемое эмпирическим путем — это опухоль.

«Осталось перенести такие методы, например, на изучение вакцин и конструирование самолетов». Но в исходной статье ни о вакцине, ни о самолетах речи не идет. Речь идет о социальной фрустрации, перераспределении символического капитала, перемещении фокуса с внешнего на внутреннее. С этой точки зрения было бы логичнее ругать Village за то, что вместо социальной борьбы ведьмы-феминистки выбирают символическую.

В Форбсе как будто начинают обсуждать потребность в духовном, вспоминают расцвет New Age среди советской интеллигенции. Но потом на глобус вдруг оказывается натянута сова: «Можно спорить о том, приемлемы ли таро в качестве феминистской практики, но то, что эта дискуссия содержит прямой запрос на демократизацию науки и преодоление ее отделенности от жизни обычных людей, довольно очевидно».

Да? Потому что мне неочевидно. Наука в общем давно оставила задачу решать экзистенциальные вопросы: этим занималась религия, сто лет назад к ней присоединилась психология. И еще — магия.

Перефразия любимую цитату, «Наука объясняет мир словами, но слова ничего не могут поделать с тем фактом, что мы этим миром окружены». И тут нам нужны любые инструменты: магия, религия, психология, искусство. Лишь бы помогало.

Абраксас — первоначало, содержащее в себе число 365, равное числу эонов, отделяющих человека и тварный мир от Плеромы.

Глядя на эти прекрасные иллюстрации и тысячеступенчатые описания, я подумала: а где же блин настолки, вдохновленные гностической космогонией? Собери 365 эонов и выиграй в веселой семейной игре! Помоги Ялдаваофу создать мир получше, чем тот, в котором мы живем! В другом жанре это могла бы быть игра «Выбери свое христианство», где вы все играете за отцов церкви и вам нужно сделать так, чтобы ваша версия стала доминирующей религией.

Ну и дальше, конечно, нужно сделать карточную игру «Алхимия», где ты начинаешь с 5 элементами, а в конце должен путем трансмутации духа достичь бессмертия. Выигрывает тот, кто научится жить вне бренного тела.

Короче, требую вернуть эдю в этот ваш эдютейнмент.

Синдром отложенного приключения

Я вдруг подумала, что я (опять! ОПЯТЬ!!!!) сконцентрировалась на результате. «Вот когда я стану писательницей, разберусь, почему у меня не получаются отношения и встречу большую любовь, найду работу мечты, прокачаюсь как таролог, стану бурлеск-артисткой и, свергнув предыдущего Хозяина Долины Призраков, воцарюсь там сама — вот тогда и начнется настоящая жизнь».

Но чему нас учит литература? Что книжка начинается не тогда, когда герой достигает всех своих целей. А тогда, когда он начинает к ним идти.

Более того, гораздо интереснее наблюдать за человеком, который пытается добиться желаемого, чем слушать старика, который хочет в очередной раз пережить мгновения былого.

Так что сейчас я, как обычно, силой волшебного слова, объявляю этот блог вновь живым.

В нем будет о том:
* как я пишу книжки, фэйлюсь, плачу, и продолжаю писать
* как вообще продолжать делать что-то важное, когда мир — эээ ну вот этот наш с вами мир. По крайней мере, что помогает мне
* чем еще жизнь похожа на литературу и как навыки медиа-анализа помогают мне эту жизнь жить
* как я пытаюсь стать Хозяйкой Долины Призраков: то есть жить настолько ярко и смело, насколько могу, и сиять, как моя любимая диснеевская принцесса — краб Томатоа
Ну и просто о моих любимых штуках: книжках, кино, магии, таро и мудрейших инсайтах, которые приходят посреди ночи, а на утро не поддаются расшифровке.


В общем, такие дела. Ставьте фиолетового краба в реакциях — давайте сиять вместе!

Loneliness 101. Спецкурс от Харуки Мураками

Герои Мураками виртуозно обращаются со своим одиночеством. Конечно, они живут в 80-х и 90-х. У них и нет возможности провести вечер за просмотром роликов на ютубе. Но, думаю, дело не только в этом. А еще в том, что они-то уверены в том, что существуют, даже если их никто не видит.

У меня не так. Я могу провести одна день или два. Но если я остаюсь одна дольше, то постепенно начинаю исчезать. Я даже не знаю, в чем конкретно это выражается. Не только в том, что, если неделями из дома не выходить и ни с кем не видеться, то становится непонятно, зачем голову мыть. Важнее, пожалуй, то, что внутренний монолог начинает заглушать внешние звуки. Становишься глубоководной рыбой. Давление воды преобразует твой скелет и органы чувств — и вот уже, впервые за неделю разговаривая с человеком — кассиром в супермаркете — ловишь себя на том, что смеешься громко и неестественно и говоришь только невпопад.

Герои Мураками, впрочем, тоже глубоководные рыбы. Так что, может, они совершенно так же, как я, обращаются со своим одиночеством — только не впадают в истерику по этому поводу.

Мне кажется, последние два года многих из нас заставили по-новому столкнуться с одиночеством. Кто сам уехал, у кого разъехались друзья. Вот вы как — существуете, если вас никто не видит, или не уверены в этом?

👻 — существую, даже если меня не видят
🗿 — становлюсь камнем в лесу, если неделю не вижу людей
🤔 — какое одиночество, ты о чем вообще, у меня сто друзей и меня все любят

Эссе об искусстве, ракушках и инопланетянах

Я иногда как будто забываю, в чем смысл искусства. Или не забываю — иногда я начинаю сомневаться в том, что знаю, в чем он. Мне начинает казаться, что это вообще неважно: уж слишком большой это вопрос — как айсберг посреди шоссе. Что надо разбираться с какими-нибудь более решаемыми проблемами. Типа разобраться наконец, чем жанровая литература отличается от «изящной словесности». Или какие экранизации лучше — ближе к оригиналу или более самостоятельные? Но вот эта вся фигня (кто боллитра, а кто нет; что стыдно читать, а что модно) не имеет к литературе и искусству особого отношения. А что имеет?

Думаю, в искусстве по-настоящему важны только две вещи: насколько внимательно ты присмотрелся к реальности и насколько хорош смог увиденное передать. Потому что искусство в целом — это попытка увидеть хоть что-то про окружающий нас мир — и хоть как-то это зафиксировать. Тушью на бумаге, веточкой на мокром песке. Ритмичными звуками. Словами, которые поются, проговариваются, записываются, шепчутся кому-то на ушко. Все это — искусство.

Мне иногда становится грустно, стыдно, неловко, обидно, что мое искусство «не о том, о чем нужно». Причем каждый раз идея, а о чем оно должно быть, разная. Иногда я ругаю себя, что у меня недостаточно аллюзий и отсылок. Тупая я, иными словами. Иногда — что чрезвычайно слабо социальная драма выражена. Что я мелкобуржуазное хуйло, короче говоря. Иногда — что я недостаточно исследую возможности языка, а иногда — что слишком выебываюсь. В разные моменты жизни мне кажется, что надо писать увлекательнее, актуальнее, сложнее, проще. Чтобы нравилось моим подругам, чтобы нравилось интеллектуальным снобам, чтобы нравилось автофикшен-феминисткам, чтобы нравилось фандому, чтобы нравилось людям, которые уже выросли из фандома и заработали денег, но при этом не стали интеллектуальными снобами. Как можно заметить, я часто жалею, что я — не любая версия меня, кроме той, какой я являюсь.

Именно в эти моменты полезно почитать что-то другое. Что угодно — за пределами литературного загончика, куда сама себя загнала. И вспомнить, что литература — это попытка схватить воздух. Очень красивая и все же в каком-то смысле обреченная. Потому что мы пытаемся с помощью нитки и иголки соединить детское воспоминание о солнечном дне в парке, фантазию об идеальном государстве и застрявшую в голове картинку, как свет от торшера падал на дно стакана и собирался там в бриллиантовую бусину, которая переливалась всеми цветами радуги. Это — и еще миллион штучек мы пытаемся собрать, потому что кажется, что если их собрать правильно — в правильном порядке, в правильном соотношении — то получится похоже на то, какой отпечаток в конкретный момент времени оставил на нашем сердце мир. Все эти труды (много часов, месяцев, лет!) — ради того, чтобы выразить крошечное в сущности впечатление. И все-таки мы это делаем. Потому что не можем иначе. Потому что мир продолжает волной накатываться на нас, выносить нам маленькие подарки… Ракушки. Воспоминания. Идеи. А мы продолжаем идти по берегу и собирать их в подол футболки — просто потому что это слишком красиво. Невозможно оставить. Невозможно не написать, не нарисовать, не подобрать рифму.

Но разным людям нравятся разные ракушки. Да и в подол, если честно, помещается не так уж много. И идем по пляжу мы (даже если сравнивать с историей литературы, а не с жизнью вселенной) совсем недолго. Так стоит ли удивляться или, тем более, расстраиваться, что мы подбираем на этом пляже разное? Наоборот. Если когда-нибудь прилетят инопланетяне и сложат все наши коллекции вместе — только тогда у них появится хотя бы отдаленное представление о том, как здесь было красиво, и странно, и смешно, и страшно, и непонятно, и очень интересно. А значит — надо писать так, как пишется. Смотреть на то, на что хочется смотреть, — и рассказывать об этом настолько интересно, насколько хватит слов. А дальше уже инопланетяне разберутся.

👾 — тоже собираю ракушки в футболку
🗿 — жду инопланетян
❤️ — хороший пост, Ксюшка

Эссе об артефактах внутреннего мира, телефонной зависимости, переходном объекте и алетиометре
(1/2)

Когда я выхожу из дома, я пытаюсь взять с собой побольше вещей. Включая тяжелые и ненужные — книжку, блокнотик, колоду таро… Когда я еду куда-то с ночевкой, это желание становится невыносимым. Я говорю себе: да у тебя не будет времени ни читать, ни вести дневник, ни расклады делать. А потом сдаюсь и кладу в рюкзак тургенева восемь томов, дневник, блокнот-для-писательских-штук, набор наклеек для него, карты… И да, чаще всего я действительно даже не достаю их из рюкзака. Но мне становится легче, потому что я знаю, что они со мной.

Пытаясь объяснить себе, в чем смысл этой придури, я подумала, что все эти предметы связаны с тем, что я за человек. Причем не по самой своей сути, а в том, как я их использую. Дневник натурально вмещает в себя мои чувства и эмоции. Книжка становится невидимой волшебной страной, которая живет у меня в голове и куда я могу вернуться в любой момент. Даже карты показывают мое, меня, обо мне, в связи со мной. Иными словами, все эти предметы становятся артефактами моего внутреннего мира. Эдаким отвердевшим осколком пространства-внутри-меня, который, попав в наш мир, обрел форму книжки. Или дневничка. Или колоды карт. Как в книжках про детей-подкидышей, которые всю жизнь таскают с собой какой-то предмет, который подтверждает их связь с погибшей династией королей — или их уникальную роль в сюжете. Тут мне вспоминается Лира из «Северного сияния», которая половину первой книжки таскает с собой алетиометр, еще не понимая, как его использовать. Или Анастасия из детского мультика, у которой оказывается ключ к шкатулке, которая доказывает, что она настоящая Романова.

Когда я задвинула все эти идеи подружке — клиническому психологу, она сказала: «Так то переходный объект Винникотта!» Я чуть-чуть почитала википедию и вынуждена заключить: то действительно переходный объект, идею которого выдвину Винникотт.

Дальше цитата из Энциклопедического словаря по психологии и педагогике:

Переходный объект — это материальный объект, являющийся жизненно важным для ребенка в промежуточной сфере детского опыта между оральным эротизмом и объектным отношением, между внутренней и внешней реальностью, между неспособностью ребенка к осознанию реальности и его растущей способностью к принятию ее.

(…) Согласно этой гипотезе, в промежуточной сфере детского опыта важную роль в развитии младенца приобретает использование им объектов, не являющихся частью его тела, но в то же время не осознаваемых им до конца в качестве внешней реальности. Речь идет об активном использовании ребенком таких внешних объектов, как, например, часть простыни, пеленки, одеяла, которые он засовывает в рот и которыми по-своему дорожит. К переходным объектам Д. Винникотт отнес также издаваемые ребенком звуки и мелодии, совершаемые им различные действия.

Спасибо тебе, психоанализ, за то, что ты всю эту сложную ебалу, которую я пытаюсь объяснить себе метафорически, уже давно заметил и осмыслил.

Думать о том, что таскать с собой повсюду колоду таро — это примерно то же самое, что ребенку засыпать с пальцем во рту, — смешно. И все же это, пожалуй, часто так. Не скажу за всех таскательниц колод таро в мире, но есть что-то утешительное в том, что у тебя в сумке всегда с собой объект, который поможет тебе разобраться в сложной ситуации, ответит на вопросы, развлечет и, главное, будет странным образом продолжать твое «я» в окружающем мире.

(2/2)
Если уж на то пошло, то телефоны и ноутбуки, думаю, тоже стали для нас такими переходными объектами. В них — символически — уже столько нас, что они больше кажутся овеществленным внутренним миром, чем коробочкой с электричеством (или как это у вас там устроено). И тогда неудивительно, что мы так паникуем, когда теряем телефоны. Это не значит, что мы какое-то особое поколение, «зависимое от гаджетов» — в отличие от высокодуховных самураев прошлого, которые не привязывались к материальным благам. Нихуя подобного. В моем телефоне — все мои друзья. В телефоне вся моя музыка. В телефоне мои заметки к будущим книжкам, да и чужие книжки тоже там. На фоне экрана телефона — картинка, которую я выбрала, чтобы она успокаивала меня. Мой телефон — это и есть виртуальная копия моего внутреннего мира. Он по умолчанию более комфортная среда, чем окружающая реальность. Конечно, я боюсь его потерять. И конечно, телефон — это продолжение меня. Если меч китайского воина за годы использования может накопить достаточно ци, чтобы после смерти человека, зажить своей демонической жизнью, то что удивительного в том, что наши телефоны так же немножечко оживают, немножечко становятся нами в нашем воображении?

(Кстати, хуже потери телефона для меня только потенциальная потеря доступа к Notion. Моя страничка в Notion называется mind palace — и я действительно так его и воспринимаю. Виртуальный дворец всего самого важного. То, что мой виртуальный дворец построен на взятой в аренду у американского стартапе земле, пугает до дрожи.)

Но вот что еще интересно в определении переходного объекта — это вот эта фраза: «К переходным объектам Д. Винникотт отнес также издаваемые ребенком звуки и мелодии, совершаемые им различные действия». Звуки и мелодии — это ведь (снова я уперлась в любимую свою тему) любое искусство.

То, что мы сочиняем для себя (из себя). То, что мы любим у других (потому что оно нашло отклик в нас). Это ведь снова переходный объект. Это снова что-то, что не является вполне мною, но и не полностью гомогенно внешней (всегда враждебной) среде. Вот такое оно и есть — немного я, а немного не я. И этим приносящее безграничное утешение.

Наверняка умные психологи и культурологи много всего об этом подумали и написали. И я не пытаюсь притвориться специалистом в теме. Зато я являюсь специалистом в том, как выбирать предметики, которые поместятся в сумку и при этом будут обладать достаточной внутренней силой, чтобы помочь мне сдержать натиск невыносимой реальности. А это, знаете ли, полезный навык.

👾 — спасибо, небеса, за переходные объекты
🤔 — ээээ вообще-то реальность выносима
❤️ — просто лайк

Вдох-выдох, или так ли важна оригинальность в искусстве
(1/2)

Одна из самых частых претензий к современным кинематографу и литературе — вторичность. «Почему эти бездарности пишут и снимают одно и то же?!» — вопрошаю я, глядя на постеры фильмов типа «Форсаж-128» или обложки книг вроде «Магия и кровь» (или «Кровь и любовь», или «Любовь и магия»).

Одновременно с этим звучит другая претензия: «Да почему же нет ЕЩЕ ОДНОГО Гарри Поттера / Властелина колец / тома Темных начал» и так далее. Причем хочется и продолжения, и аналога — то есть чего-то очень похожего.

Противоречие здесь только кажущееся.

Мы думаем, что хотим новизны, но на самом деле мы хотим строго ограниченной новизны. Слишком новое — и оно уже непонятно, требует больших усилий и не несет комфорта. Слишком знакомое, слишком «одинаковое» — и нам скучно, потому что мы можем предсказать каждую реплику и каждый поворот сюжета. Здесь, кстати, видна разница между повторяемостью и вторичностью. Пересматривая любимый фильм, я смеюсь над шутками даже в 150-й раз. Встретив эту же шутку в другом тексте, я скривлюсь из-за плагиата, вторичности.

(Кстати, иногда, пересматривая любимый фильм, я смеюсь даже заранее — предвкушая шутку. И это совсем иной тип смеха, чем когда я слышала шутку впервые. Это наслаждение не оригинальностью, а наслаждение привычным. Это ближе к тому, как несмешная шутка при повторении становится смешнее (aaaaaah! the mistery pond)).

Существует идея, что наш мир сейчас такой изменчивый, такой страшный и непредсказуемый, что ну конечно мы начинаем искать в искусстве знакомое, привычное. Отсюда рост популярности сериалов. У нас просто нет сил смотреть фильмы, знакомиться с новыми героями, погружаться в их проблемы — а потом навсегда расставаться с ними и привыкать к кому-то новому.

Но, кажется, дело не только в нашем проклятом веке. Как известно, Диккенс и Достоевский печатали свои романы в журналах, по кускам. А значит, в XIX веке люди тоже очень даже привязывались к одним персонажам и с удовольствием ждали продолжения. Кроме того, вспоминаю где-то услышанную историю о том, что американские телеканалы сначала крутили разные детские мультики. А потом с удивлением обнаружили, что дети гораздо больше радуются, увидев знакомое. То есть любить повторяемое и предсказуемое — вообще в нашей природе. (Для трехлеток-то мир, наверное, еще более изменчивый и непредсказуемый — тем важнее в нем повторяемость. Знакомая дорога до детского сада, знакомый мультик во время завтрака — и вот ты уже немного победил свой трехлетний экзистенциальный ужас и в целом готов встретить новый день.)

Иными словами, повторяемость — на самом деле дико важная часть искусства. Читала недавно интервью Марии Степановой о стихах:

«…вдох-выдох — тут уже есть повтор. В моем советском детстве, например, литературная теория утверждала, что начинается все вовсе не с гимнов, а с обрядово-трудовой песни. Вот мы дружно копаем или налегаем на весла, произносим что-то, и в силу ритмического характера процесса речь закольцовывается: палка-копалка, эх, дубинушка, ухнем. Сама собой получается песня. Можно еще подумать и о колыбельных. Это та вещь, которую человек слышит первой и которая повторяется еще и еще раз, пока младенец не заснет. Так или иначе повтор — это то, что мы воспроизводим интуитивно. Эта склонность нам свойственна, человек ведь такая машина самоповтора. Вот как раз выпадения из ритма, какие-то зазоры, неправильности — это уже вольность. А так это просто страшно естественная вещь…»

И да. Хорошие вещи (почти?) не портятся от повтора. Колбаска повтора — единственный способ заставить себя съесть таблетку нового.

(2/2)

Почему же тогда ебаные симулякры так невыносимы? Почему если для меня уютное и приносящее комфорт чтиво — это какая-нибудь приключенческая фэнтезя про любовь и революцию — почему очередная книжка, сделанная по заданному шаблону, приносит только гнев? Потому же — видимо — почему, приходя в соседнюю деревню и запевая с местными трудовую песню, и вдруг обнаружив, что у них эх дубинушка пыхнем — испытываешь смятение и тревогу. То есть потому что повтор в какой-то момент оказался неточным — и тем вызвал еще большую тревогу.

Иными словами:
приятный повтор = прочитать ту же книжку = получить те же эмоции
фрустрирующий повтор = неполный повтор. Он возникает, если ты берешь похожую книжку, но эмоции не воспроизводятся.

Современная мода на -коры и тренды (дарк академия, например) — это как раз неотрефлексированное желание повтора. Отсюда постоянное «Подскажите, что почитать похожего на «Тайную историю»». Но ладно бы только это. Отсюда рождается и «Моя новая книга — это «Тайная история» + …» что-нибудь. Незнайка на Луне или чото такое. И обычно это уже довольно плохо. Почему? Моя гипотеза — потому что не соблюдается тайная формула соотношения повтора и новизны. Но это уже метафизика, об этом как-нибудь потом.

Но тут возникает еще одна проблема. А именно — перенасыщенность рынка. (Да, капитализм, я смотрю именно на тебя.) Кинематограф и книжный рынок сейчас представляют такое количество чуть разных повторов, что у нас почти нет возможности сориентироваться в этом многообразии, найти искомое. Полюбить его.

У нас просто слишком много всего. Это мешает выстраивать эмоциональные отношения с искусством. Ютуберы-видеоэссеисты говорят об этом в связи с провалами нетфликса и парадоксальной популярностью сериалов типа Suits. Это тот сериал про юристов, где играла Меган Маркл. Это не был хороший сериал. Но это был длинный сериал — и пока он шел, ты успевал привыкнуть к этим героям. А привычка — это и есть тот самый повтор, который, как мы помним, приятен уже сам по себе. Так и получается, что тот факт, что Suits — это просто смотрибельный сериал (то есть тот, который ты можешь эээ выносить) — делает его комфортным, а значит, предпочтительным для миллионов людей.

Иными словами, парадоксальным образом, грех нынешнего массового искусства не в отсутствии оригинальности, а в недостаточности повторов. У нас слишком большой выбор — и мы не успеваем создать стабильную эмоциональную связь с произведениями искусства.

(Про Тиндер и иллюзию выбора говорят то же самое — ну, вы сами наверняка знаете.)

Я много думаю о том, как можно применить это все в создании своих текстов — и ответ, честно говоря, «хуй знает». Потому что rewatchability — это, в сущности, не более полезный критерий, чем просто quality. Если бы мы умели создавать тексты (в широком смысле), которые хочется повторять, к которым хочется возвращаться — мы бы все были millionaires.

Да, мы повторяем утешительное — и в итоге сам повтор становится утешением. Хороший ли фильм «Один дома»? Важно ли это, если он создает «новогоднее настроение», за которым многие из нас так ожесточенно гонятся в эти первые зимние дни?

Я не знаю. Но желаю нам всем иметь доступ к своим утешительным повторам.