Они пришли съесть моих детей и убить моего бога ✨

В таро-феминистском медиасраче схлестнулись три мира, в которых я живу. У каждого своя правда. Моя, субъективная, как всегда где-то посерединке.

Что стряслось: Village выпустил статью «Как гадания на Таро стали феминистской практикой», а порядочные люди удивились: «Но ведь это нерационально, так нельзя, немедленно прекратите 😯».

Во всей дискуссии меня больше всего расстроило то, что она как будто не коснулась самого главного. А именно: комментаторы-рационалисты ни слова не сказали о ду (простите) ховности. Панчин ругает статью за сексизм, Форбс — за «призывы отказаться от науки» (которых у Village нет). При этом никто из позитивистски настроенных комментаторов не отвечает на вопрос: «Извините, доктор, а что делать, если я что-то такое чувствую — вот тут, между ребрами». «Не переживайте, сейчас мы это вырежем», — говорят они. Как будто любая вера в недоказуемое эмпирическим путем — это опухоль.

«Осталось перенести такие методы, например, на изучение вакцин и конструирование самолетов». Но в исходной статье ни о вакцине, ни о самолетах речи не идет. Речь идет о социальной фрустрации, перераспределении символического капитала, перемещении фокуса с внешнего на внутреннее. С этой точки зрения было бы логичнее ругать Village за то, что вместо социальной борьбы ведьмы-феминистки выбирают символическую.

В Форбсе как будто начинают обсуждать потребность в духовном, вспоминают расцвет New Age среди советской интеллигенции. Но потом на глобус вдруг оказывается натянута сова: «Можно спорить о том, приемлемы ли таро в качестве феминистской практики, но то, что эта дискуссия содержит прямой запрос на демократизацию науки и преодоление ее отделенности от жизни обычных людей, довольно очевидно».

Да? Потому что мне неочевидно. Наука в общем давно оставила задачу решать экзистенциальные вопросы: этим занималась религия, сто лет назад к ней присоединилась психология. И еще — магия.

Перефразия любимую цитату, «Наука объясняет мир словами, но слова ничего не могут поделать с тем фактом, что мы этим миром окружены». И тут нам нужны любые инструменты: магия, религия, психология, искусство. Лишь бы помогало.

Абраксас — первоначало, содержащее в себе число 365, равное числу эонов, отделяющих человека и тварный мир от Плеромы.

Глядя на эти прекрасные иллюстрации и тысячеступенчатые описания, я подумала: а где же блин настолки, вдохновленные гностической космогонией? Собери 365 эонов и выиграй в веселой семейной игре! Помоги Ялдаваофу создать мир получше, чем тот, в котором мы живем! В другом жанре это могла бы быть игра «Выбери свое христианство», где вы все играете за отцов церкви и вам нужно сделать так, чтобы ваша версия стала доминирующей религией.

Ну и дальше, конечно, нужно сделать карточную игру «Алхимия», где ты начинаешь с 5 элементами, а в конце должен путем трансмутации духа достичь бессмертия. Выигрывает тот, кто научится жить вне бренного тела.

Короче, требую вернуть эдю в этот ваш эдютейнмент.

Синдром отложенного приключения

Я вдруг подумала, что я (опять! ОПЯТЬ!!!!) сконцентрировалась на результате. «Вот когда я стану писательницей, разберусь, почему у меня не получаются отношения и встречу большую любовь, найду работу мечты, прокачаюсь как таролог, стану бурлеск-артисткой и, свергнув предыдущего Хозяина Долины Призраков, воцарюсь там сама — вот тогда и начнется настоящая жизнь».

Но чему нас учит литература? Что книжка начинается не тогда, когда герой достигает всех своих целей. А тогда, когда он начинает к ним идти.

Более того, гораздо интереснее наблюдать за человеком, который пытается добиться желаемого, чем слушать старика, который хочет в очередной раз пережить мгновения былого.

Так что сейчас я, как обычно, силой волшебного слова, объявляю этот блог вновь живым.

В нем будет о том:
* как я пишу книжки, фэйлюсь, плачу, и продолжаю писать
* как вообще продолжать делать что-то важное, когда мир — эээ ну вот этот наш с вами мир. По крайней мере, что помогает мне
* чем еще жизнь похожа на литературу и как навыки медиа-анализа помогают мне эту жизнь жить
* как я пытаюсь стать Хозяйкой Долины Призраков: то есть жить настолько ярко и смело, насколько могу, и сиять, как моя любимая диснеевская принцесса — краб Томатоа
Ну и просто о моих любимых штуках: книжках, кино, магии, таро и мудрейших инсайтах, которые приходят посреди ночи, а на утро не поддаются расшифровке.


В общем, такие дела. Ставьте фиолетового краба в реакциях — давайте сиять вместе!

Loneliness 101. Спецкурс от Харуки Мураками

Герои Мураками виртуозно обращаются со своим одиночеством. Конечно, они живут в 80-х и 90-х. У них и нет возможности провести вечер за просмотром роликов на ютубе. Но, думаю, дело не только в этом. А еще в том, что они-то уверены в том, что существуют, даже если их никто не видит.

У меня не так. Я могу провести одна день или два. Но если я остаюсь одна дольше, то постепенно начинаю исчезать. Я даже не знаю, в чем конкретно это выражается. Не только в том, что, если неделями из дома не выходить и ни с кем не видеться, то становится непонятно, зачем голову мыть. Важнее, пожалуй, то, что внутренний монолог начинает заглушать внешние звуки. Становишься глубоководной рыбой. Давление воды преобразует твой скелет и органы чувств — и вот уже, впервые за неделю разговаривая с человеком — кассиром в супермаркете — ловишь себя на том, что смеешься громко и неестественно и говоришь только невпопад.

Герои Мураками, впрочем, тоже глубоководные рыбы. Так что, может, они совершенно так же, как я, обращаются со своим одиночеством — только не впадают в истерику по этому поводу.

Мне кажется, последние два года многих из нас заставили по-новому столкнуться с одиночеством. Кто сам уехал, у кого разъехались друзья. Вот вы как — существуете, если вас никто не видит, или не уверены в этом?

👻 — существую, даже если меня не видят
🗿 — становлюсь камнем в лесу, если неделю не вижу людей
🤔 — какое одиночество, ты о чем вообще, у меня сто друзей и меня все любят

Эссе об искусстве, ракушках и инопланетянах

Я иногда как будто забываю, в чем смысл искусства. Или не забываю — иногда я начинаю сомневаться в том, что знаю, в чем он. Мне начинает казаться, что это вообще неважно: уж слишком большой это вопрос — как айсберг посреди шоссе. Что надо разбираться с какими-нибудь более решаемыми проблемами. Типа разобраться наконец, чем жанровая литература отличается от «изящной словесности». Или какие экранизации лучше — ближе к оригиналу или более самостоятельные? Но вот эта вся фигня (кто боллитра, а кто нет; что стыдно читать, а что модно) не имеет к литературе и искусству особого отношения. А что имеет?

Думаю, в искусстве по-настоящему важны только две вещи: насколько внимательно ты присмотрелся к реальности и насколько хорош смог увиденное передать. Потому что искусство в целом — это попытка увидеть хоть что-то про окружающий нас мир — и хоть как-то это зафиксировать. Тушью на бумаге, веточкой на мокром песке. Ритмичными звуками. Словами, которые поются, проговариваются, записываются, шепчутся кому-то на ушко. Все это — искусство.

Мне иногда становится грустно, стыдно, неловко, обидно, что мое искусство «не о том, о чем нужно». Причем каждый раз идея, а о чем оно должно быть, разная. Иногда я ругаю себя, что у меня недостаточно аллюзий и отсылок. Тупая я, иными словами. Иногда — что чрезвычайно слабо социальная драма выражена. Что я мелкобуржуазное хуйло, короче говоря. Иногда — что я недостаточно исследую возможности языка, а иногда — что слишком выебываюсь. В разные моменты жизни мне кажется, что надо писать увлекательнее, актуальнее, сложнее, проще. Чтобы нравилось моим подругам, чтобы нравилось интеллектуальным снобам, чтобы нравилось автофикшен-феминисткам, чтобы нравилось фандому, чтобы нравилось людям, которые уже выросли из фандома и заработали денег, но при этом не стали интеллектуальными снобами. Как можно заметить, я часто жалею, что я — не любая версия меня, кроме той, какой я являюсь.

Именно в эти моменты полезно почитать что-то другое. Что угодно — за пределами литературного загончика, куда сама себя загнала. И вспомнить, что литература — это попытка схватить воздух. Очень красивая и все же в каком-то смысле обреченная. Потому что мы пытаемся с помощью нитки и иголки соединить детское воспоминание о солнечном дне в парке, фантазию об идеальном государстве и застрявшую в голове картинку, как свет от торшера падал на дно стакана и собирался там в бриллиантовую бусину, которая переливалась всеми цветами радуги. Это — и еще миллион штучек мы пытаемся собрать, потому что кажется, что если их собрать правильно — в правильном порядке, в правильном соотношении — то получится похоже на то, какой отпечаток в конкретный момент времени оставил на нашем сердце мир. Все эти труды (много часов, месяцев, лет!) — ради того, чтобы выразить крошечное в сущности впечатление. И все-таки мы это делаем. Потому что не можем иначе. Потому что мир продолжает волной накатываться на нас, выносить нам маленькие подарки… Ракушки. Воспоминания. Идеи. А мы продолжаем идти по берегу и собирать их в подол футболки — просто потому что это слишком красиво. Невозможно оставить. Невозможно не написать, не нарисовать, не подобрать рифму.

Но разным людям нравятся разные ракушки. Да и в подол, если честно, помещается не так уж много. И идем по пляжу мы (даже если сравнивать с историей литературы, а не с жизнью вселенной) совсем недолго. Так стоит ли удивляться или, тем более, расстраиваться, что мы подбираем на этом пляже разное? Наоборот. Если когда-нибудь прилетят инопланетяне и сложат все наши коллекции вместе — только тогда у них появится хотя бы отдаленное представление о том, как здесь было красиво, и странно, и смешно, и страшно, и непонятно, и очень интересно. А значит — надо писать так, как пишется. Смотреть на то, на что хочется смотреть, — и рассказывать об этом настолько интересно, насколько хватит слов. А дальше уже инопланетяне разберутся.

👾 — тоже собираю ракушки в футболку
🗿 — жду инопланетян
❤️ — хороший пост, Ксюшка

Эссе об артефактах внутреннего мира, телефонной зависимости, переходном объекте и алетиометре
(1/2)

Когда я выхожу из дома, я пытаюсь взять с собой побольше вещей. Включая тяжелые и ненужные — книжку, блокнотик, колоду таро… Когда я еду куда-то с ночевкой, это желание становится невыносимым. Я говорю себе: да у тебя не будет времени ни читать, ни вести дневник, ни расклады делать. А потом сдаюсь и кладу в рюкзак тургенева восемь томов, дневник, блокнот-для-писательских-штук, набор наклеек для него, карты… И да, чаще всего я действительно даже не достаю их из рюкзака. Но мне становится легче, потому что я знаю, что они со мной.

Пытаясь объяснить себе, в чем смысл этой придури, я подумала, что все эти предметы связаны с тем, что я за человек. Причем не по самой своей сути, а в том, как я их использую. Дневник натурально вмещает в себя мои чувства и эмоции. Книжка становится невидимой волшебной страной, которая живет у меня в голове и куда я могу вернуться в любой момент. Даже карты показывают мое, меня, обо мне, в связи со мной. Иными словами, все эти предметы становятся артефактами моего внутреннего мира. Эдаким отвердевшим осколком пространства-внутри-меня, который, попав в наш мир, обрел форму книжки. Или дневничка. Или колоды карт. Как в книжках про детей-подкидышей, которые всю жизнь таскают с собой какой-то предмет, который подтверждает их связь с погибшей династией королей — или их уникальную роль в сюжете. Тут мне вспоминается Лира из «Северного сияния», которая половину первой книжки таскает с собой алетиометр, еще не понимая, как его использовать. Или Анастасия из детского мультика, у которой оказывается ключ к шкатулке, которая доказывает, что она настоящая Романова.

Когда я задвинула все эти идеи подружке — клиническому психологу, она сказала: «Так то переходный объект Винникотта!» Я чуть-чуть почитала википедию и вынуждена заключить: то действительно переходный объект, идею которого выдвину Винникотт.

Дальше цитата из Энциклопедического словаря по психологии и педагогике:

Переходный объект — это материальный объект, являющийся жизненно важным для ребенка в промежуточной сфере детского опыта между оральным эротизмом и объектным отношением, между внутренней и внешней реальностью, между неспособностью ребенка к осознанию реальности и его растущей способностью к принятию ее.

(…) Согласно этой гипотезе, в промежуточной сфере детского опыта важную роль в развитии младенца приобретает использование им объектов, не являющихся частью его тела, но в то же время не осознаваемых им до конца в качестве внешней реальности. Речь идет об активном использовании ребенком таких внешних объектов, как, например, часть простыни, пеленки, одеяла, которые он засовывает в рот и которыми по-своему дорожит. К переходным объектам Д. Винникотт отнес также издаваемые ребенком звуки и мелодии, совершаемые им различные действия.

Спасибо тебе, психоанализ, за то, что ты всю эту сложную ебалу, которую я пытаюсь объяснить себе метафорически, уже давно заметил и осмыслил.

Думать о том, что таскать с собой повсюду колоду таро — это примерно то же самое, что ребенку засыпать с пальцем во рту, — смешно. И все же это, пожалуй, часто так. Не скажу за всех таскательниц колод таро в мире, но есть что-то утешительное в том, что у тебя в сумке всегда с собой объект, который поможет тебе разобраться в сложной ситуации, ответит на вопросы, развлечет и, главное, будет странным образом продолжать твое «я» в окружающем мире.

(2/2)
Если уж на то пошло, то телефоны и ноутбуки, думаю, тоже стали для нас такими переходными объектами. В них — символически — уже столько нас, что они больше кажутся овеществленным внутренним миром, чем коробочкой с электричеством (или как это у вас там устроено). И тогда неудивительно, что мы так паникуем, когда теряем телефоны. Это не значит, что мы какое-то особое поколение, «зависимое от гаджетов» — в отличие от высокодуховных самураев прошлого, которые не привязывались к материальным благам. Нихуя подобного. В моем телефоне — все мои друзья. В телефоне вся моя музыка. В телефоне мои заметки к будущим книжкам, да и чужие книжки тоже там. На фоне экрана телефона — картинка, которую я выбрала, чтобы она успокаивала меня. Мой телефон — это и есть виртуальная копия моего внутреннего мира. Он по умолчанию более комфортная среда, чем окружающая реальность. Конечно, я боюсь его потерять. И конечно, телефон — это продолжение меня. Если меч китайского воина за годы использования может накопить достаточно ци, чтобы после смерти человека, зажить своей демонической жизнью, то что удивительного в том, что наши телефоны так же немножечко оживают, немножечко становятся нами в нашем воображении?

(Кстати, хуже потери телефона для меня только потенциальная потеря доступа к Notion. Моя страничка в Notion называется mind palace — и я действительно так его и воспринимаю. Виртуальный дворец всего самого важного. То, что мой виртуальный дворец построен на взятой в аренду у американского стартапе земле, пугает до дрожи.)

Но вот что еще интересно в определении переходного объекта — это вот эта фраза: «К переходным объектам Д. Винникотт отнес также издаваемые ребенком звуки и мелодии, совершаемые им различные действия». Звуки и мелодии — это ведь (снова я уперлась в любимую свою тему) любое искусство.

То, что мы сочиняем для себя (из себя). То, что мы любим у других (потому что оно нашло отклик в нас). Это ведь снова переходный объект. Это снова что-то, что не является вполне мною, но и не полностью гомогенно внешней (всегда враждебной) среде. Вот такое оно и есть — немного я, а немного не я. И этим приносящее безграничное утешение.

Наверняка умные психологи и культурологи много всего об этом подумали и написали. И я не пытаюсь притвориться специалистом в теме. Зато я являюсь специалистом в том, как выбирать предметики, которые поместятся в сумку и при этом будут обладать достаточной внутренней силой, чтобы помочь мне сдержать натиск невыносимой реальности. А это, знаете ли, полезный навык.

👾 — спасибо, небеса, за переходные объекты
🤔 — ээээ вообще-то реальность выносима
❤️ — просто лайк

Вдох-выдох, или так ли важна оригинальность в искусстве
(1/2)

Одна из самых частых претензий к современным кинематографу и литературе — вторичность. «Почему эти бездарности пишут и снимают одно и то же?!» — вопрошаю я, глядя на постеры фильмов типа «Форсаж-128» или обложки книг вроде «Магия и кровь» (или «Кровь и любовь», или «Любовь и магия»).

Одновременно с этим звучит другая претензия: «Да почему же нет ЕЩЕ ОДНОГО Гарри Поттера / Властелина колец / тома Темных начал» и так далее. Причем хочется и продолжения, и аналога — то есть чего-то очень похожего.

Противоречие здесь только кажущееся.

Мы думаем, что хотим новизны, но на самом деле мы хотим строго ограниченной новизны. Слишком новое — и оно уже непонятно, требует больших усилий и не несет комфорта. Слишком знакомое, слишком «одинаковое» — и нам скучно, потому что мы можем предсказать каждую реплику и каждый поворот сюжета. Здесь, кстати, видна разница между повторяемостью и вторичностью. Пересматривая любимый фильм, я смеюсь над шутками даже в 150-й раз. Встретив эту же шутку в другом тексте, я скривлюсь из-за плагиата, вторичности.

(Кстати, иногда, пересматривая любимый фильм, я смеюсь даже заранее — предвкушая шутку. И это совсем иной тип смеха, чем когда я слышала шутку впервые. Это наслаждение не оригинальностью, а наслаждение привычным. Это ближе к тому, как несмешная шутка при повторении становится смешнее (aaaaaah! the mistery pond)).

Существует идея, что наш мир сейчас такой изменчивый, такой страшный и непредсказуемый, что ну конечно мы начинаем искать в искусстве знакомое, привычное. Отсюда рост популярности сериалов. У нас просто нет сил смотреть фильмы, знакомиться с новыми героями, погружаться в их проблемы — а потом навсегда расставаться с ними и привыкать к кому-то новому.

Но, кажется, дело не только в нашем проклятом веке. Как известно, Диккенс и Достоевский печатали свои романы в журналах, по кускам. А значит, в XIX веке люди тоже очень даже привязывались к одним персонажам и с удовольствием ждали продолжения. Кроме того, вспоминаю где-то услышанную историю о том, что американские телеканалы сначала крутили разные детские мультики. А потом с удивлением обнаружили, что дети гораздо больше радуются, увидев знакомое. То есть любить повторяемое и предсказуемое — вообще в нашей природе. (Для трехлеток-то мир, наверное, еще более изменчивый и непредсказуемый — тем важнее в нем повторяемость. Знакомая дорога до детского сада, знакомый мультик во время завтрака — и вот ты уже немного победил свой трехлетний экзистенциальный ужас и в целом готов встретить новый день.)

Иными словами, повторяемость — на самом деле дико важная часть искусства. Читала недавно интервью Марии Степановой о стихах:

«…вдох-выдох — тут уже есть повтор. В моем советском детстве, например, литературная теория утверждала, что начинается все вовсе не с гимнов, а с обрядово-трудовой песни. Вот мы дружно копаем или налегаем на весла, произносим что-то, и в силу ритмического характера процесса речь закольцовывается: палка-копалка, эх, дубинушка, ухнем. Сама собой получается песня. Можно еще подумать и о колыбельных. Это та вещь, которую человек слышит первой и которая повторяется еще и еще раз, пока младенец не заснет. Так или иначе повтор — это то, что мы воспроизводим интуитивно. Эта склонность нам свойственна, человек ведь такая машина самоповтора. Вот как раз выпадения из ритма, какие-то зазоры, неправильности — это уже вольность. А так это просто страшно естественная вещь…»

И да. Хорошие вещи (почти?) не портятся от повтора. Колбаска повтора — единственный способ заставить себя съесть таблетку нового.

(2/2)

Почему же тогда ебаные симулякры так невыносимы? Почему если для меня уютное и приносящее комфорт чтиво — это какая-нибудь приключенческая фэнтезя про любовь и революцию — почему очередная книжка, сделанная по заданному шаблону, приносит только гнев? Потому же — видимо — почему, приходя в соседнюю деревню и запевая с местными трудовую песню, и вдруг обнаружив, что у них эх дубинушка пыхнем — испытываешь смятение и тревогу. То есть потому что повтор в какой-то момент оказался неточным — и тем вызвал еще большую тревогу.

Иными словами:
приятный повтор = прочитать ту же книжку = получить те же эмоции
фрустрирующий повтор = неполный повтор. Он возникает, если ты берешь похожую книжку, но эмоции не воспроизводятся.

Современная мода на -коры и тренды (дарк академия, например) — это как раз неотрефлексированное желание повтора. Отсюда постоянное «Подскажите, что почитать похожего на «Тайную историю»». Но ладно бы только это. Отсюда рождается и «Моя новая книга — это «Тайная история» + …» что-нибудь. Незнайка на Луне или чото такое. И обычно это уже довольно плохо. Почему? Моя гипотеза — потому что не соблюдается тайная формула соотношения повтора и новизны. Но это уже метафизика, об этом как-нибудь потом.

Но тут возникает еще одна проблема. А именно — перенасыщенность рынка. (Да, капитализм, я смотрю именно на тебя.) Кинематограф и книжный рынок сейчас представляют такое количество чуть разных повторов, что у нас почти нет возможности сориентироваться в этом многообразии, найти искомое. Полюбить его.

У нас просто слишком много всего. Это мешает выстраивать эмоциональные отношения с искусством. Ютуберы-видеоэссеисты говорят об этом в связи с провалами нетфликса и парадоксальной популярностью сериалов типа Suits. Это тот сериал про юристов, где играла Меган Маркл. Это не был хороший сериал. Но это был длинный сериал — и пока он шел, ты успевал привыкнуть к этим героям. А привычка — это и есть тот самый повтор, который, как мы помним, приятен уже сам по себе. Так и получается, что тот факт, что Suits — это просто смотрибельный сериал (то есть тот, который ты можешь эээ выносить) — делает его комфортным, а значит, предпочтительным для миллионов людей.

Иными словами, парадоксальным образом, грех нынешнего массового искусства не в отсутствии оригинальности, а в недостаточности повторов. У нас слишком большой выбор — и мы не успеваем создать стабильную эмоциональную связь с произведениями искусства.

(Про Тиндер и иллюзию выбора говорят то же самое — ну, вы сами наверняка знаете.)

Я много думаю о том, как можно применить это все в создании своих текстов — и ответ, честно говоря, «хуй знает». Потому что rewatchability — это, в сущности, не более полезный критерий, чем просто quality. Если бы мы умели создавать тексты (в широком смысле), которые хочется повторять, к которым хочется возвращаться — мы бы все были millionaires.

Да, мы повторяем утешительное — и в итоге сам повтор становится утешением. Хороший ли фильм «Один дома»? Важно ли это, если он создает «новогоднее настроение», за которым многие из нас так ожесточенно гонятся в эти первые зимние дни?

Я не знаю. Но желаю нам всем иметь доступ к своим утешительным повторам.

«Казахи украли мою цифровую личность» и бессмысленность погони за оригинальностью
(1/2)

Попалась тут любопытная статья под названием Can You Copyright a Vibe? Вопрос не праздный: одна инфлюенсерша подала в США в суд на другую за то, что вторая «украла ее вайб». В статье есть некоторое количество фоток, но я не поняла, это все? То есть именно эти изображения стали предметом разбирательства или их подобрали журналисты New York Times? А то, честно говоря, не очень похоже…

Но дело не в этом. Поразили меня две вещи. Во-первых, конечно, чисто эстетическая бездарность. Минимализм, белые стены и бежевый гардероб кажутся мне просто не очень красивыми. Поэтому мне сложно представить, как можно увидеть в них ценность — такую, которую стоит защищать через суд.

Но это бессмысленная ветвь рассуждений. Если мы начинаем мериться вкусом, то рискуем завязнуть в бессмысленных спорах, которые можно разрешить либо дуэлью, либо древней максимой про вкус и цвет.

Интереснее здесь, кажется, другое. То, насколько мы привязываемся к собственному образу — и начинаем путать его с настоящим собой.

Стремление «проявлять себя» сейчас постулируется как главная задача индивида. И, столкнувшись с тем, что наше проявленное я оказывается неотличимым от чужого, мы испытываем невыносимую тревогу. И тут непонятно что страшнее: если второй человек действительно копирует нас (а окружающие не могут заметить разницу между тем, что делает подражатель, и тем, что делаю я-оригинал). Или наоборот — если второй человек развил собственную идентичность без всякого моего влияния — то есть оспаривается сама моя оригинальность. В каком-то смысле то, как легко «оригинал» приходит к пугающему выводу (у него появился подражатель), лишь подтверждает, что это на самом деле не самый страшный сценарий. Страшнее, если оригинальности не было и в помине.

То, что судятся две красивые инфлюенсерки, которые любят минимализм и зарабатывают на партнерских программах с Амазоном, просто делает всю эту ситуацию дико смешной. Потому что если бы судились две драматичные темноволосые кудрявые ведьмы, лично мне было бы сложнее не поддаться панике о «краже вайба».

Я сама чувствую безотчетную тревогу каждый раз, как сталкиваюсь с какой-нибудь редакторкой-тарологиней-писательницей. Мысленно я называю это словами подруги: «Казахи украли мою цифровую личность». Если что, это реальная история про конкретных казахов и конкретную цифровую личность, но фраза звучит слишком хорошо — и передает как раз тот бессильный ужас, который испытываешь, столкнувшись со своим двойником.

Порой кажется, что решение — это защитить свою цифровую личность паролями, а свою идентичность сделать еще более изощренной, оригинальной, неповторимой, неподдающейся копированию. Но тут, кажется, мы возвращаемся к первому сценарию. Когда двойничество — результат не похожих мутаций, а сознательного подражания. И здесь, как я уже сказала, нас подстерегает другой страх. Я знаю, что я оригинал. Но если окружающие не видят разницы, то есть ли, собственно, какая-то разница между оригиналом и копией? Может, и нет никакой оригинальности, если ее так легко подделать?

К тому же нужно быть мало способным на рефлексию, чтобы считать, что ты действительно the original. На самом деле мы все понимаем, что состоим из бесконечных внешних влияний. Нам очень хочется верить, что мы их соединили достаточно самобытно, чтобы нас не обвинили в плагиате. Но в глубине души знаем: мы тоже притворщики, «присваиватели». Мы сами схватили то, что плохо лежало, или очень понравилось нам у других — и вплели в собственный образ, в ощущение собственного «я». А потом постарались поскорее забыть об этом преступлении — и жить так, как будто этот элемент всегда был частью нас.

В каком-то смысле обращение в суд в нашем исходном примере нужно не столько для того, чтобы запретить инфлюенсерше Б быть похожей на инфлюенсершу А. А чтобы закрепить за инфлюенсершей А право на ее идентичность. А если тебе нужно закреплять это право, значит изначально у тебя его нет.

(2/2)

Шутка в том, что идентичность, оригинальность, аутентичность, самобытность кажутся ядром, сердцевиной личности, которую хочется пестовать и защищать до последней капли крови. А это в сущности оболочка, на которую мы джинсы надеваем и которой на работу ходим. И смысла в этой идентичности и нет никакого… Но тут буддизм начинается, у нас за него @howtolooksmart отвечает. А я всё.

Пост о контенте и залипании, который, вопреки воле автора, под конец превращается в манифест

Сегодня я зашла на ютуб и снова 15 минут листала обложки видосов, пытаясь найти что-то увлекательное. И не нашла.

Парадоксальным образом проблема была не в том, что алгоритм подсунул мне чужую ленту, где ничего мне не интересно. Наоборот, он подсунул мне мою ленту, в которой я уже все знаю.

У меня на главной странице ютуба помещается 8 видосов. И по одному названию и тексту становится на 85% понятно, о чем видос. Стоит ли смотреть 5-10-40-минутный видос, чтобы понять остальные 15%? Вряд ли.

Это поразительно: по работе я редактирую коммерческие тексты — и там всегда большая проблема заставить автора сказать все, что нужно, четенько и без воды. Но в развлекательном контенте «четенько и без воды» превращается в пу-сто-ту.

Причин для этого много.

Во-первых, буквализм, упрощение, про которые много говорят и пишут последнее время (например, вот эта статья в Нью-Йоркере хорошо описывает этот тренд в кино. Иронично, что читать ее тоже нет смысла — она вся сводится к тезису, вынесенному в заголовок). Никто больше не смотрит кино просто так — все смотрят кино, заодно проверяя соцсети в телефоне — и надо, чтобы им тоже было понятно, а то они расстроятся.

Во-вторых, само обилие контента. Оно же не из воздуха берется. Люди производят этот контент. А чтобы произвести что-то новое и оригинальное, надо много думать. А это тяжело. Поэтому люди в основном повторяют друг за другом. Если вы когда-нибудь упарывались по какой-то теме и начинали читать-смотреть весь интернет по ней, то в какой-то момент наверняка замечали, что читаете и смотрите одно и то же. Интернет-гуру, которые учат друг друга быть интернет-гуру, кстати, так и говорят: это нормально. Не бойтесь повторяться. Ведь вы настолько уникальная личность и повторите эту 500 раз обсосанную мысль настолько оригинальными словами, что у кого-то из зрителей откликнется именно она… И, ну, до определенной степени это работает, наверное.

В-третьих, мне кажется, сами наши отношения с информацией изменились. Как в анекдоте про рыб и «как водичка?» Информация — это и есть водичка, в которой большая часть из нас бултыхается 24/7. А значит, она больше не может быть событием — она должна легко проходить сквозь наше тело и наш мозг. Почти не задерживаясь — оседая где-то в мозгу только легкой взвесью, эдаким «вайбом».

Получается, в современной экономике внимания никто больше не претендует на наше полное внимание. Нашего полного внимания уже и не существует. Рекламодатели, контент-мейкеры и демоны интернета хотят часть внимания. Просто включи меня, пока готовишь ужин. Почитай меня, пока стоишь в очереди — ты даже не заметишь, как пролетит время. Ты забудешь, что твой взгляд скользил по моим строчкам. Просто обрати на меня чуточку внимания. Мне хватит самой капельки — если туда поместится реклама.

Парадоксальным образом получается, что контент, который «извините, что я к вам обращаюсь, сами мы не местные» — предприятие довольно аморальное, потому что манипулятивное. Он делает вид, что он легонький и непритязательный, не требует от тебя ни вовлечения, ни действия — но на самом деле ничего не дает, только забирает. В то время как сложный и провокативный текст может сделать неприятненько в моменте, может быть тяжелым для восприятия, но он хотя бы разговаривает с тобой как с человеком, а не с едой.

Такие дела.

О деньгах и работах

Оч много в последнее время думаю о работе и карьере — в значении "быть кому-то нужным". Так как я последние годы вроде как строю корпоративную карьеру, мозг автоматически переадресовывает меня на страницу "хард скилз и софт скилз", "уровень сексуальности резюме", "опыт работы" и т.д.

Но на самом деле ведь все проще. Люди дают нам деньги, если мы можем сделать для них что-то, что они сами считают полезным. Все карьерные треки, резюме, матрицы компетенций по идее должны нам помогать в навигации по миру карьеры. Но, мне кажется, часто наоборот превращаются в тюрьму — или, точнее, в игру "Змеи и лестницы", где ты можешь идти только по понятным проторенным дорожкам и только туда, куда скажет кубик.

Именно поэтому "менять карьерный трек" так страшно, я думаю. У тебя только что была понятная система, которая четко описывает, куда идешь и даже немножко, что там тебя ждет. Страшно терять саму эту опору.

Ловлю себя на том, что мне-то очень сложно перестроиться с "корпоративного" описания своих навыков на какой-то более общий что ли, не привязанный к конкретной работе. Ну, типа, легко сказать: "Я главный редактор". Я в целом знаю, какие глаголы подтверждают этот тезис: писать, редакторировать, контролировать качество, выстраивать процессы. Но это на самом деле очень общие категории. Любой кандидат на позицию главного редактора скажет примерно это. И поэтому лично у меня возникает ощущение некоей "разболтанности" — я знаю, как мне подстроиться под определенные вакансии. Но я не знаю, а за что именно мне люди должны нести деньги. То есть, условно говоря, я отталкиваюсь скорее от вакансий, а не от себя.

Наверно, вот это "отталкивание от себя" более важно в не-корпоративных работах. Типа если ты, прости господи, content creator, ты больше привыкаешь думать о себе как о бренде — а это неизбежно требует ответа на вопрос, почему. люди. понесут. деньги и время. именно. мне.

И это очень сложный вопрос на самом деле. Вне зависимости от того, свободный ты художник или винтик в машине, я думаю, полезно для себя на него отвечать. Именно чтобы не срастаться со своей позицией конкретного винтика в конкретной системе.

Мне самой это очень нелегко дается. В том числе потому что это упражнение ставит перед неприятными фактами. Например, таким, что, кажется, я получаю деньги не за те скиллы, за какие хотела бы. Что есть скиллы, которыми я в собственном воображении владею достаточно, чтобы деньги за них получать, — а в реальности не получаю. И неизвестно — потому ли что скиллов недостаточно, или потому что я на самом деле эти скиллы во внешний мир не несу.

Короче, капитализм — бесячая машина, когда работаешь в нелюбимой компании, делаешь что-то бессмысленное и не понимаешь, что делать со своей жизнью. И при этом в реальности поток денег — хороший индикатор того, а делаешь ли ты что-то, что окружающие считают полезным.

Да, это неидеальный индикатор. Да, то, что люди СЧИТАЮТ полезным, не всегда полезно в реальности. Да, то, что конкретно эти люди конкретно сейчас считают полезным — может не оказаться таковым в долгосрочной перспективе. Да, многие инфобизнесмены занимаются продажей воздуха — но людям почему-то очень хочется и очень нужен воздух именно в этой красивой упаковке. Да, гениальные книжки могут не зайти людям сейчас — а через несколько десятков лет вдруг станут актуальными. Короче, понятно, что система несовершенна. Но, короче, лично я вижу пользу в том, чтобы посмотреть на свою работу, на свое дело примерно в этом ключе.

В какую сторону я планирую об этом думать дальше:

1. За что люди сейчас дают мне деньги?
2. За что я хочу, чтобы мне давали деньги?
3. Почему сейчас мне за эти навыки денег не дают?
4. Что мешает мне за это всё деньги получать?
5. Что надо сделать, чтобы все-таки давали?


А у вас чокак по деньгам? Вы знаете, за что люди несут вам деньги?

Конспирологическая теория, объясняющая, зачем снимать новый сериал по Гарри Поттеру и почему он так странно выглядит

Фотки со съемок нового ГП выглядят так, как будто их всех нарисовала нейросеть по запросу "Более Верное Канону Изображение".

Это удивительная ситуация, если вдуматься. К фильмам были вопросы, но почти все сходятся на том, что атмосфера, визуализация непревзойденны. От музыки до сих пор с первых нот замирает сердце. Сотни визуальных решений моментально узнаваемы. Брендинг на уровне ментального клейма. И в такой ситуации нужно снимать ремейк.

И если вам кажется, что это только творческий вызов, вспомните: основные бабки эти люди (ворнер бразерз и лично джоан роулинг) зашибают сейчас не на контенте, а сука на парках развлечений. А парки развлечений возможны, если у нас есть визуализация, которую мы восприимаем как канон.

Что я имею в виду? Мне кажется, всем чуть-чуть странно видеть фотки новых актеров. Это как смотреть обложки переводов, изданных в других странах. То есть ты догадываешься, понимаешь, о чем речь — но оно не вызывает внутреннего моментального узнавания, согласия. Но как ни странно, с этим можно жить. То есть можно жить с тем, что у Гарри Поттера другое лицо — если у него есть шрам и круглые очки. А вот можно ли жить с тем, что иначе выглядит Хогвартс? И — еще более важный вопрос — будет ли окупаться парк аттракционов в виде Хогвартс-экспресса, если в новом сериале Хогвартс-экспресс будет выглядеть иначе? И ответ — нет, конечно. Поэтому визуальный код (безусловно, охуительный и очень мощный), скорее всего, должен будет сохраниться.

На эти мысли меня натолкнули костюмы с первых фоток со съемок. Школьная форма нового Гарри Поттера не отличима от старой. Куртка Хагрида, кажется, только чуть-чуть зеленее, чем 20 лет назад. Костюмы специально созданы так, чтобы старый мерч можно было продолжать продавать — потому что все понимают, что любовь и ностальгия — очень сложный микс. Да, мы хотим их встряхнуть, чтобы получить новых денег, но мы не хотим встряхивать их слишком сильно — так может исчезнуть узнавание.

Парадоксальным образом, в этой ситуации сам текст отходит на второй план. Его можно адаптировать — он менее непреложен, чем визуальное соответствие брендбуку. Неважно, о чем будут разговаривать эти персонажи — важно, похожа ли их форма на коллекционные фигурки героев, которые стоят у меня на полке.

Мне кажется, это новый поворот в мире киноадаптаций. Да, это не первая экранизация (где аудитория сравнивает фильм с книгой). Это не первый ремейк (где аудитория сравнивает новый и старый фильмы). Но это первый ремейк на моей памяти, который настолько художественно ограничен визуальным кодом предыдущего фильма. На страже — не цензура или ревнители книжного канона, а тупо ДЕНЬГИ.

Иными словами, новый сериал невозможно воспринимать никак, кроме как в качестве самого дорогостоящего рекламного ролика для промо парка развлечений, какой был в истории.

Об отказе от Зова

В книжках и фильмах основной сюжет, если чудовищно упрощать, состоит обычно в том, что герой чего-нибудь хочет, а что-нибудь другое ему мешает. Лиззи Беннет хочет замуж по любви, но на это развлечение у нее нет денег, а мистер Дарси, к сожалению, очень противный. Помеха! Люк Скайуокер хочет стать лучшим пилотом в галактике, но честно говоря ссыкотно и надо помогать дяде по ферме.

В мономифе Кэмпбелла вот это хотение — это первый этап, тот самый «Зов к странствиям». А после него идет странный этап «Отвержение зова». Лукас, который в ЗВ практически иллюстрировал «Тысячеликого героя» воплотил это очень буквально: Люк говорит, что не пойдет спасать принцессу Лею, у него дел на ферме невпроворот. И только когда оказывается, что дядя с тетей мертвы и пути назад нет, он соглашается на космическое путешествие, которое сделает его героем галактики.

Все это происходит за первые 15 минут фильма — и это очевидно завязка. У Кэмпбелла примерно здесь находится этап, который называется Crossing the threshold — Пересечение порога. Имеется в виду, что герой оставляет знакомый мир за спиной и отправляется в инициатическое приключение. По закону сценаристики, это должно происходить примерно на 15-й минуте, ведь только за порогом начинается, собственно, сюжет.

При этом этап Отказа от Зова часто пропускают. Уж больно он странный, если вдуматься. Это какое-то ненужное, лишнее препятствие. Оно как бы отделяет не героя от заветной цели, а зрителя-читателя — от сюжета.

Так вот, я много думаю о том, что в реальной жизни все наоборот. Что самое большое препятствие между живым человеком и его целью — это не имперские штурмовики, и не сжимающиеся стены мусорного отсека. А тот самый отказ от зова. То есть просто не-начинание сюжета.

Большинство годами топчутся на месте, не разрешая себе пойти туда, куда тянет. Потому что это в фильме у тебя есть Оби Ван Кеноби, который ведет за ручку к приключениям. Или Гэндальф, который приходит без спросу и такой так блядь я договорился щас придут 13 гномов — тебе с ними.

В шаманских культурах еще известна такая штука — шаманская болезнь. Это когда человек по каким-то причинам не был посвящен в шаманы, хотя ему суждено — и духи приходят его кошмарить, пока не образумится.

Вот мне кажется, что мы часто ждем чего-то такого — настолько же мощного, неостановимого и не принимающего отказы. Здесь место для шутки про абьюз и no means no, но я ее не придумала.

Меж тем в реальности никакому сценаристу-демиургу нет до нас дела. А точнее, у Вселенной нет времени возиться с каждым и убеждать его принять Зов. Отказался? Проспал? Зассал? Ну, блядь, это не моя проблема. Вас тут много а я одна. Ждите следующего цикла. И да, в следующий раз Зов может оказаться громче, а сопутствующие отказу разрушения — заметнее. Но ведь и их можно игнорировать. Есть ведь огромное количество готовых отмаз, объясняющих, почему нам не надо идти, куда тянет. Нумеро уно — «Да кем ты себя возомнил/а? Все так живут и никто не выебывается».

И да, хочется, конечно, и Гэндельфа, и Оби Вана. Можно даже шаманскую болезнь — только бы кто-нибудь за нас сказал, что да, это точно Настоящий Зов. Бери трубку! Но нет, мы боимся звонком с незнакомых номеров, не верим себе, ждем двойной аутентификации. Пока привычное не сломается, мы никуда не едем.

Но, кажется, единственный способ не проебать жизнь — это смелее откликаться на Зовы. Не ждать двойного подтверждения по сетчатке глаза и отпечаткам пальцем, что да-да, это точно именно вас вызывают. А откликаться, откликаться — и проверять, куда этот зов заведет.

О том, как я стал маркетинговым консультантом

Сегодня, пока мы с К. ждали после барчика такси, к нам подошли два парня в шапках-ушанках и спросили, можно ли нас спросить. Мы сказали, что спросить можно. Тогда они спросили, а вот любим ли мы советские мозаики и что мы думаем про советские мозаики и вообще советское искусство и вот как мы думаем можно ли их реализовать.

Тут мы с К. заподозрили, что то, что с нами происходит, — либо подкат, либо пранк, либо кастдев. И неизвестно, что страшнее. Но время шло, из кустов с камерой никто не выскакивал и из трусов ничего не вытаскивал. Так что по всем признакам выходило, что все-таки кастдев.

Так что мы стали смотреть мозаики.

Мозаики были красивые. Мы были чуть-чуть пьяненькие. Но кое-что все-таки оставалось непонятным.

— А чего вы, собственно, хотите? — спросили мы.
— Ну… продавать их.
— Денег у нас нет, — предупредили мы. Если бы деньги у нас были, мы бы все еще были в барчике.
— Ну, не вам продавать! А вообще. Вот вообще! Как вы думаете, будет это кому-нибудь интересно?
И столько было надежды в этих глазах. Что в этот момент во Вселенной что-то сошлось. И наши с К. 5 гуманитарных образований на двоих. И 20 лет опыта работы в маркетинге. И все наши знания о людях, и продажах, и мозаиках, и странных парнях в шапках-ушанках.
— Вам нужен нарратив, — сказали мы. — Типа «Как мы с Коляном 2 года ездим по городам России, не возвращаясь к женам и не моясь, чтобы спасать советские мозаики». Или «Как мы с Васяном 3 месяца искали секретный любимый витраж верхушки КПСС».

И стоило это сказать, как я поняла: да, блядь. Я бы подписалась. Люблю ли я мозаики на самом деле? Понимаю ли я что-нибудь в советских витражах? Нет, конечно. Но какая разница, если они там с Коляном 2 года ехали, и искали, и спасали…

— С вас 15 к за консультацию.
— Но у нас только визитка…

Так что пришлось взять расплату визиткой. Но так как в этот момент подъехало мое такси, то было не так и обидно.

И вот прошло несколько часов, а я все думаю: хоспади, я же знаю, как это работает. Я же знаю, как это работает… Почему же, если я такой умный, я такой бедный.

«О чем писать в блоге?» — спросила я
«2 мечей» — ответили карты
Оу, шит, — подумала я. — А ведь и правда.

Двойка мечей — карта сложного выбора, который мы пытаемся совершить головой, но который на самом деле можно сделать только интуитивно. Потому что, когда смотришь на ситуацию рационально, очевидного ответа, как поступить, нет. У каждого варианта есть преимущества, а есть недостатки. Это ведь не всегда так. Иногда номинально выбор есть, но внутренне мы давно знаем, как поступим, что сделаем. Потому что не можем поступить иначе. Двойка мечей рисует нам совсем другую картину. В двойке мечей интуиция шепчет совсем тихонько. Навязчивый внутренний диалог, который по кругу гоняет одни и те же аргументы и контраргументы, не дает ее услышать.

Но дело, конечно, не в том, что значит карта «Двойка мечей». А в том, что я в ней прямо сейчас и нахожусь. Прямо сейчас пытаюсь разобраться, а что делать дальше. Варианта действительно два, и совместить их нельзя, и один действительно исключает другой. И у каждого действительно свои плюсы и свои минусы, свои дары и свои опасности. Делать или не делать, замереть или попробовать, рискнуть или затаиться. И мне очень хочется быть человеком, который выбирает «делать», «пробовать», «рисковать», но правда в том, что это сложно. Никакое количество мотивационных цитат на фоне солнечного луга или кубиков пресса Джейсона Стетхема не избавят от страха. А где риск, там всегда страх — по крайней мере, я его точно чувствую.

Поэтому я и сижу в двойке мечей. Иногда кажется, что всю жизнь сижу. Но это тоже неправда. И двойка мечей на самом деле тоже заканчивается. Иногда — потому что внутреннее согласие с каким-то из вариантов наконец находится. Иногда — потому что жизнь выбирает за тебя. И хочется, конечно, чтобы удавалось выбирать самому, но иногда, честное слово, и если жизнь выбирает за тебя — тоже норм. Ты все равно хотя бы оказываешься в движении. Самолеты вот тоже взлетают не сразу в сторону нужного города, а в соответствии с розой ветров — а дальше разворачиваются в нужном направлении.

Но это не все, о чем мне сказала «двойка мечей». То, что выше я описала, — это просто ее значение. Но она выпала именно мне, именно сейчас и именно в ответ на конкретный вопрос. И именно мне она сказала вот что: «Пиши о том, что волнует тебя прямо сейчас». Потому что дается мне это чудовищно тяжело. Я никогда не вела публичных блогов — всегда только что-то максимально огороженное, под тремя замками, за четырьмя заборами. Плюс я (господи прости) маркетолог. Я невольно постоянно думаю о ЦА, болях аудитории и неизбежной нарциссичности личного блога. Из-за всего этого мне постоянно хочется найти какие-то волшебные темы — максимально безопасные для меня и при этом максимально интересные читателям. Но в каком-то смысле это фантазия, самообман. Людям интересно человеческое. А чтобы говорить о своем человечески-нутряном, приходится открываться. Иначе никак.

Ну или еще можно сконструировать полностью воображаемую личность и рассказывать, как дела у нее, а не у меня. Хасподь. В мои времена это называлось «фейк», а теперь, наверное, это был бы «ИИ-аватар».

Короче, вот такие дела. А если хотите узнать, о чем вам бы рассказали карты, записывайтесь на расклады. Подробности двумя постами выше, а контакт тут: @eto_kseniy