Пациентки хосписа часто сватают дочерей или внучек в жены. В полушутку как бы, но по тревоге в глазах видно, что тема важная 

- Есть у меня дочка... Только после развода. Ох, Дима, какая дева! - Наталья Петровна цокает языком, закатывает глаза мечтательно, но все равно тревожно на меня поглядывает - как я там? Обратил внимание на проплывающее мимо счастье? 

- Завтра она придет, я вас познакомлю. Настя. Настенька. Тебе какие девушки больше нравятся? Она тебе точно приглянется. Умная, красивая, а готовит как...

Конечно, она не первая, кто ведет подобные разговоры. Есть в этом что-то от панического желания передать своего ребенка в уходящий из ада войны или другого бедствия поезд. Такие сцены в фильмах часто видел: "Я все равно умру, возьмите ребенка. Спасите его, пожалуйста, возьмите с собой". 

Марина Викторовна одна из немногих, кто не вел таких разговоров. Не отпуская от себя дочь, в самом деле, очень красивую женщину с темными волосами, она долго, пристально и подозрительно меня разглядывала. Вот лежит в кровати: руки и ноги не работают, лицо худое, глаза впавшие, а все равно ведь порвет за свою Катю - это ощущается почти физически. Чувствуя себя неверным пришельцем в стане мусульман, я на Катю даже не смотрю. Глаза опускаю, говорю тихо и вежливо, за что любезно допускаюсь покормить Марину Викторовну тортиком с глотком шампанского - 8 марта тогда отмечали. 

Она, к сожалению, сильно ухудшилась после праздника. Болеет она энцефалопатией, бедный мозг страдает и разрушается. Вначале были довольно мирные галлюцинации, которые переросли в настоящую манию преследования. Я совершенно ничего не мог сделать, волонтеры тоже опустили руки - Марина Викторовна никого не хотела видеть рядом, не разрешала даже с ней здороваться. В ее палате росли фантастические деревья, за которыми прятались злобные уроды с внешностью всех встречавшихся в ее жизни людей. На небе-потолке сияли ледяные лампочки, которые она размораживала своим криком - она пронзительно кричала, иногда часами, совершенно не поддаваясь препаратам, уговорам и ласковым словам. 

Вчера шел мимо ее палаты и снова услышал крик: Марина Викторовна кричала имя "Оля". Громко и непрерывно, бессчётное количество раз подряд. Не выдержал, зашел в палату. Из ее сбивчивого и не очень вежливого рассказа я понял следующее: сейчас своим криком она поддерживает реальность вокруг себя. Если она перестанет кричать "Оля", то станет темно и страшно. Пока кричит, светло. Если кричать "Зоя", то можно дышать воздухом, если "Наташа", то не хочется пить. Подобно атланту она держала реальность на своем слабом крике. Замолчит - мир рухнет на нее, реальность кончится, темно станет. Оля, Наташа, Зоя, разумеется - плоды ее ума. Я хотел посидеть с ней немного, успокоить, подержать за руку, но Марина Викторовна меня выгнала, продолжив кричать, поддерживая свет в палате и во всей вселенной. 

Выхожу из палаты и вижу Катю - ее дочь. Катя осунулась, уголки губ опущены. Красивые глаза темны. От нее пахнет горем, печалью какой-то невыносимой. Я знаю, что она не уйдет из палаты, даже если часами придется слушать крики, даже если будут выгонять. Будет с мамой, среди невидимого леса и рушащейся реальности. 

Катя уходит в палату. Крики оттуда смолкают. Вечер, спать скоро. Так не хватает сна - долгого, непрерывного. Спокойного и пьянящего как синее небо в апреле.