Случайное совпадение в моем хаотичном читательском опыте и одновременно соприкосновение двух частиц культуры: захотелось поставить рядом.
Павел Заруцкий // Антонелла Анедда
Павел Заруцкий // Антонелла Анедда
❤3
Forwarded from Химера жужжащая
Иллюстрации румынской художницы Марии Сурдукан к "Королю Лиру". По-моему, замечательные.
***
подледная рыбья память
в планетарии рыбьего глаза
мы ее выловим
если наступит весна
и съедим
чтобы увидеть погасшие звезды
вытянем леску времени
насадим давно пропавшего без вести младшего братца
на крючок настоящего
то-то будет уха
а кому не терпится
выходите в снега
бурите лунку
пока наживка не окоченела
подледная рыбья память
в планетарии рыбьего глаза
мы ее выловим
если наступит весна
и съедим
чтобы увидеть погасшие звезды
вытянем леску времени
насадим давно пропавшего без вести младшего братца
на крючок настоящего
то-то будет уха
а кому не терпится
выходите в снега
бурите лунку
пока наживка не окоченела
❤5
***
Эвридей и Орфика, конечно, одно
когда нельзя,
так хочется обернуться:
мир за спиной существует
пустыми тактами шага,
тенью тепла,
подземным холодом,
рябью на черной воде.
либо идти без оглядки,
либо замереть
ледяной статуей,
переливающейся на солнце,
которое никогда не восходит.
знаешь, там еще звучит
эхо неземной музыки
в нашу честь.
Эвридей и Орфика, конечно, одно
когда нельзя,
так хочется обернуться:
мир за спиной существует
пустыми тактами шага,
тенью тепла,
подземным холодом,
рябью на черной воде.
либо идти без оглядки,
либо замереть
ледяной статуей,
переливающейся на солнце,
которое никогда не восходит.
знаешь, там еще звучит
эхо неземной музыки
в нашу честь.
🔥3💔1
Forwarded from из сердца тьмы
В последнее время читаю много текстов своих студенток и студентов а так же тех, кто присылает свои тексты на консультацию. И замечаю, что многие в качестве главного стилистического приема, не важно, пишут они автофикшн или фикшн, используют иронию.
У меня к иронии всегда было много вопросов. У иронии в русскоязычной литературе достаточно большая история. Самый ее рассвет пришелся на концептуализм и постконцептуализм. Для концептуалистский текстов ирония была и остается одним из конституитивных принципов и у этого есть исторические основания. Концептуализм появился и начал развиваться в позднесоветское время, когда, как пишет Юрчак, общественные и языковые явления перешли в разряд ритуала. То есть люди в них не верили но продолжали их отыгрывать. Например, шли на собрание, там заполняли журналы, голосовали, но делали это для проформы, потому что этого требовал порядок. Вот именно такое, как мне видится, отчуждение общественного и языкового натолкнуло концептуалистов на иронию как прием. Коллеги литературоведы, поправьте меня, если я как-то не так понимаю.
В 90-е, эту тенденцию подхватили сетевые журналы. И ирония стала скорее не жестом, показывающим разлом между реальностью и репрезентацией. А переросла в позу и прилипла к языку, по ней я часто узнаю блоггеров, когда мне присылают текст. В жж был огромный пласт текстов, презентующий такой ироничный снобизм. Сразу скажу: не имею ничего против этого сегмента интернета и словесности. Я тут скорее размышляю о прагматике литературного текста и о традиции профессиональной литературы.
У этого эрзацинтеллектуализма есть негативные последствия. Неотрефлексированная ирония дает возможность автору надеть белое пальто и показать, что я тут самая умная и как бы парю над схваткой, эта поза дает возможность отказаться от ответсвенности. Это социальный аспект вопроса. Но есть и эмоциональны. Ирония — это самый простой способ отстранения и защиты. Это такой колпак, находясь под которым, человек говорит: «мне не больно», «меня это все не касается», «весь мир театр». Но это, как я вижу, тупиковая позиция. Из нее невозможно провести рефлексию своих чувств и процессов, которые происходят с человеком. Эта поза загораживает и отгораживает человека от него или нее самих.
Интересно, что ирония часто направлена на других и на субъекта высказывания как-другого. Таким образом, человек в буквальном смысле обедняет свой текст. Потому что ирония не терпит соседства. Либо же за ней не видно ничего кроме нее самой. Короче говоря, принявшись за новый текст — обязательно хорошо подумайте о позиции вашего субъекта высказывания.
У меня к иронии всегда было много вопросов. У иронии в русскоязычной литературе достаточно большая история. Самый ее рассвет пришелся на концептуализм и постконцептуализм. Для концептуалистский текстов ирония была и остается одним из конституитивных принципов и у этого есть исторические основания. Концептуализм появился и начал развиваться в позднесоветское время, когда, как пишет Юрчак, общественные и языковые явления перешли в разряд ритуала. То есть люди в них не верили но продолжали их отыгрывать. Например, шли на собрание, там заполняли журналы, голосовали, но делали это для проформы, потому что этого требовал порядок. Вот именно такое, как мне видится, отчуждение общественного и языкового натолкнуло концептуалистов на иронию как прием. Коллеги литературоведы, поправьте меня, если я как-то не так понимаю.
В 90-е, эту тенденцию подхватили сетевые журналы. И ирония стала скорее не жестом, показывающим разлом между реальностью и репрезентацией. А переросла в позу и прилипла к языку, по ней я часто узнаю блоггеров, когда мне присылают текст. В жж был огромный пласт текстов, презентующий такой ироничный снобизм. Сразу скажу: не имею ничего против этого сегмента интернета и словесности. Я тут скорее размышляю о прагматике литературного текста и о традиции профессиональной литературы.
У этого эрзацинтеллектуализма есть негативные последствия. Неотрефлексированная ирония дает возможность автору надеть белое пальто и показать, что я тут самая умная и как бы парю над схваткой, эта поза дает возможность отказаться от ответсвенности. Это социальный аспект вопроса. Но есть и эмоциональны. Ирония — это самый простой способ отстранения и защиты. Это такой колпак, находясь под которым, человек говорит: «мне не больно», «меня это все не касается», «весь мир театр». Но это, как я вижу, тупиковая позиция. Из нее невозможно провести рефлексию своих чувств и процессов, которые происходят с человеком. Эта поза загораживает и отгораживает человека от него или нее самих.
Интересно, что ирония часто направлена на других и на субъекта высказывания как-другого. Таким образом, человек в буквальном смысле обедняет свой текст. Потому что ирония не терпит соседства. Либо же за ней не видно ничего кроме нее самой. Короче говоря, принявшись за новый текст — обязательно хорошо подумайте о позиции вашего субъекта высказывания.
❤1
Forwarded from Sobor2000 (Сергей Круглов)
Владимир Бибихин: "Внутренняя эмиграция из нарушенной языковой среды часто представляется чуть ли не единственным способом самосохранения. Люди предпочитают пользоваться неопределенным говорением как прикрытием для глубокого молчания. Кажется, что спешить с именованием того, что существенно, не нужно. Таким путем надеются сохранить нетронутые места жизненного пространства. Молчание представляется спасительным. Человек однако должен пойти на риск высказывания. Молчанию трудно остаться тишиной. Оно в любом случае говорит. Вызывающее молчание громче крика. Затянувшееся молчание неизбежно будет подвергнуто истолкованию. Обыденная болтовня, как она ни кажется далекой от молчания индивида, мечтающего уйти внутрь себя, возникает как нежеланная, но неизбежная версия молчания, не сумевшего стать тишиной. Если человек не выскажет себя, за него скажет другой. Человеку, не давшему себе труда высказывания, грозит заговорить чужим голосом."
«Язык философии»
«Язык философии»
***
время лечит исподтишка
гипнотизирует древесным соком секунд
в мимолетном видении осыпает зимние кроны листвой
во сне расцветают слова новой жизни
врач, не лечи меня!
я могу пересечь зимнюю реку по льду
дойти до острова мертвых
возложить гвоздики и розы
рассказать и услышать
вернуться обратно
следующее лето
будет солнечным и цветущим
но с кем я буду говорить
на мертвом идиолекте
неужели с живыми
время лечит исподтишка
гипнотизирует древесным соком секунд
в мимолетном видении осыпает зимние кроны листвой
во сне расцветают слова новой жизни
врач, не лечи меня!
я могу пересечь зимнюю реку по льду
дойти до острова мертвых
возложить гвоздики и розы
рассказать и услышать
вернуться обратно
следующее лето
будет солнечным и цветущим
но с кем я буду говорить
на мертвом идиолекте
неужели с живыми
❤6
Forwarded from Radio Ljubljana 🍌
☭☭☭ Ханна Арендт:
Эйхман... вдруг с большой горячностью заявил, что всю свою жизнь следовал моральным представлениям Канта, и в особенности кантианскому определению долга.
Заявление было возмутительным и, по сути, маловразумительным, поскольку моральная философия Канта тесно связана с человеческой способностью к суждению, которая исключает слепое повиновение... судья Равэ, то ли из любопытства, то ли возмутившись тем, что Эйхман посмел приплести к своим преступлениям Канта, решил все-таки расспросить обвиняемого. И, ко всеобщему удивлению, Эйхман разразился довольно точным определением категорического императива: «Под этими словами о Канте я имел в виду, что моральные нормы моей воли всегда должны совпадать с моральными нормами общих законов»... Отвечая на дальнейшие вопросы, он добавил, что читал «Критику практического разума» Канта. И далее пустился в объяснения, что с того момента, как его обязали выполнять «окончательное решение», он перестал жить в соответствии с кантианскими принципами, что он сознавал это, но утешал себя мыслью о том, что он больше не был «хозяином своих собственных поступков», что не в его воле было «что-либо изменить».
Однако он не сказал, что в это «время узаконенных государством преступлений», как он сам теперь его называл, он не просто отбросил кантианскую формулировку как неприменимую более — он ее изменил, и теперь она звучала следующим образом: «Поступай так, чтобы нормы твоих поступков были такими же, как у тех, кто пишет законы, или у самих законов твоей страны». Здесь следует вспомнить формулировку «категорического императива Третьего рейха», сделанную Гансом Франком, — Эйхман вполне мог ее знать: «Поступай так, чтобы фюрер, узнав о твоих поступках, мог тебя за них похвалить».
... эти бессознательные искажения Эйхмана согласуются с тем, что он сам называл «расхожим Кантом для бедных». В этом расхожем употреблении от кантианского духа осталось лишь требование, что человек должен не просто подчиняться закону, что он должен пойти дальше и идентифицировать свою волю со стоящей за законом моральной нормой — источником самого закона. В философии Канта таким источником был практический разум, в расхожем употреблении Эйхмана им была воля фюрера.
Чудовищная тщательность, с которой исполнялось «окончательное решение» — некоторые наблюдатели подчеркивают, что такая тщательность типична для немцев, другие видят в ней характерную черту идеальной бюрократии, — в значительной степени порождена достаточно распространенным в Германии странным представлением о том, что законопослушание означает не просто подчинение законам, а такое поведение, при котором человек становится создателем законов, которым он подчиняется. Отсюда убеждение, что недостаточно просто следовать обязанностям и долгу.
Но какой бы ни была роль Канта в формировании менталитета «маленького человека» в Германии, нет ни малейших сомнений в том, что в одном отношении Эйхман действительно следовал представлениям Канта: закон есть закон, и исключений быть не может.
Эйхман... вдруг с большой горячностью заявил, что всю свою жизнь следовал моральным представлениям Канта, и в особенности кантианскому определению долга.
Заявление было возмутительным и, по сути, маловразумительным, поскольку моральная философия Канта тесно связана с человеческой способностью к суждению, которая исключает слепое повиновение... судья Равэ, то ли из любопытства, то ли возмутившись тем, что Эйхман посмел приплести к своим преступлениям Канта, решил все-таки расспросить обвиняемого. И, ко всеобщему удивлению, Эйхман разразился довольно точным определением категорического императива: «Под этими словами о Канте я имел в виду, что моральные нормы моей воли всегда должны совпадать с моральными нормами общих законов»... Отвечая на дальнейшие вопросы, он добавил, что читал «Критику практического разума» Канта. И далее пустился в объяснения, что с того момента, как его обязали выполнять «окончательное решение», он перестал жить в соответствии с кантианскими принципами, что он сознавал это, но утешал себя мыслью о том, что он больше не был «хозяином своих собственных поступков», что не в его воле было «что-либо изменить».
Однако он не сказал, что в это «время узаконенных государством преступлений», как он сам теперь его называл, он не просто отбросил кантианскую формулировку как неприменимую более — он ее изменил, и теперь она звучала следующим образом: «Поступай так, чтобы нормы твоих поступков были такими же, как у тех, кто пишет законы, или у самих законов твоей страны». Здесь следует вспомнить формулировку «категорического императива Третьего рейха», сделанную Гансом Франком, — Эйхман вполне мог ее знать: «Поступай так, чтобы фюрер, узнав о твоих поступках, мог тебя за них похвалить».
... эти бессознательные искажения Эйхмана согласуются с тем, что он сам называл «расхожим Кантом для бедных». В этом расхожем употреблении от кантианского духа осталось лишь требование, что человек должен не просто подчиняться закону, что он должен пойти дальше и идентифицировать свою волю со стоящей за законом моральной нормой — источником самого закона. В философии Канта таким источником был практический разум, в расхожем употреблении Эйхмана им была воля фюрера.
Чудовищная тщательность, с которой исполнялось «окончательное решение» — некоторые наблюдатели подчеркивают, что такая тщательность типична для немцев, другие видят в ней характерную черту идеальной бюрократии, — в значительной степени порождена достаточно распространенным в Германии странным представлением о том, что законопослушание означает не просто подчинение законам, а такое поведение, при котором человек становится создателем законов, которым он подчиняется. Отсюда убеждение, что недостаточно просто следовать обязанностям и долгу.
Но какой бы ни была роль Канта в формировании менталитета «маленького человека» в Германии, нет ни малейших сомнений в том, что в одном отношении Эйхман действительно следовал представлениям Канта: закон есть закон, и исключений быть не может.
Forwarded from На словах (Linor Goralik)
"Так теперь выглядит жизнь 10,000,000 человек". В день, когда Путин подписал омерзительный указ о запрете так называемой "ЛГБТ-пропаганды", КилькоТ-Действие запустили кампанию #нетслов, - о том, что транс-люди теперь буквально лишены права на существование. Кампания началась с девяти постеров, в каждом из которых - фото реального человека и его история с вымаранными словами. Если бы эти слова не были зачеркнуты, авторам историй грозил бы штраф до 5,000,000 рублей, - просто за возможность рассказать о своей жизни. На мой взгляд, это одна из самых сильных и страшных социальных кампаний, которые я видела. И самое важное - в ней можно поучаствовать: свою историю можно прислать в гугл-форму или телеграм-бот. КилькоТ-Действие превратит некоторые присланные истории в плакаты и опубликует. Так кампания будет продолжаться. По-моему, они огромные, огромные молодцы.