А что еще делать в 6 утра после бессонной ночи? Конечно завести новый телеграм-канал! Разве не все так делают?

Читаю "Неизвестных Стругацких. Письма. Рабочие дневники. 1942 - 1962гг". Точнее, перечитываю, так как читал этот материал лет десять назад.

И как же им повезло! Именно в этот период спрос на научную фантастику был высочайшим. На подъеме страна - тем же путем следует и научная фантастика. Старается опережать и показывать дорогу в светлое, так сказать, будущее. Не все туда шли, конечно, система была обречена, но вот Стругацкие - шли. К своему светлому гуманистическому будущему, где ценятся труд, ум, честь и совесть.

Хочется верить, что и в новейшей истории будут периоды подъема и расцвета научной фантастики - со всеми сопутствующими социальными процессами.

Цитата:

"Дорогая мамочка! <...> Раскритиковала ты нас здорово. Однако, при всем моем к тебе уважении, должен сказать, что не везде и не во всем справедливо. Понимаешь, если исходить из задачи «звать молодежь» или «направлять молодежь», то не только эта — ни одна из наших работ ни к черту не годится. Задача же у нас другая совсем. Мы хотим заставить молодежь шевелить мозгами, понимаешь? Заставить ее задуматься над иными проблемами, кроме «где хватить девочку» и «у кого перехватить пятерку до получки на выпивку»."

Сложная лепота

Зададимся вопросом: почему “Ложная слепота” Питера Уоттса так прозвучала, когда, объективно, это слабое произведение?

В романе нет сюжета, нет драматургии, персонажи условные, события – те немногие которые есть – плоские и не изобретательные. Мизансцены отсутствуют полностью, картинка не строится. Нет сценического пространства, в котором персонажи бы, по Станиславскому, проживали свои роли. Персонажи болтают, Сири занимается интерпретацией (трансляцией на самом деле), и большую часть этого можно было спокойно выбросить. Словоблудие, в общем.

Активных событий можно насчитать десяток на весь роман: прилетели, высадились один раз, провели анализ, поспорили, высадились еще, разругались, финал. Фабула декларируется газетными определениями. Вы не смотрите кино, вы читаете сводку о кино. Без драматургии, без вовлечения, без подтекста.

Но вот в чем фишка. Подобный стиль повествования, буде ему называться ущербным, вточности отражает тему произведения. Это полное совпадение формы и содержания, и именно тут кроется причина (сравнительного) успеха “Слепоты”.

Главный персонаж, Сири, – синтет. Он потерял половину мозга, на место которого получил компьютер. Половина – мозг, половина – компьютер. Сири создан как переводчик с машинного на человеческий, и послан в экспедицию именно с этой целью. 

Он сам себя называет "китайской комнатой", что значит – у него нет сознания. И все произведение – о том же: сознание не является необходимостью для разума, сознание только тяготит и тормозит его. По мнению Уоттса, быть китайской комнатой эффективнее и долговечнее. У китайской комнаты нет рефлексии – минус один тормоз. Она обрабатывает запросы, но не понимает смысл – минус второй тормоз. А зачем? кому нужен этот чертов смысл? Меньше смыслишь – крепче спишь.

Уоттс утверждает, что цивилизация китайских комнат способна не только зародиться, не только избегать сознания в ходе эволюции (крайне сомнительно! сознание - продукт ее, и эволюционных факторов к избеганию сознания как будто не существует), но и выйти в глубокий космос.

Пришельцы нам показаны глазами Сири. Получается, что одна комната встречает другую комнату и рассказывает нам по-своему, по-комнатному. Весь текст "Ложной слепоты" написан в стиле трансляции, как если бы в Сири загрузили кучу странных маргинальных словарей, и он переводит обычные слова в поток нелепых машинных интерпретаций. Похожего эффекта можно добиться, если попросить ЧатГПТ написать что-нибудь абсурдное в НФ-стиле. Из романа:

“«Тезей» открыл огонь, он палил осколками изолятора, неподвластными электромагнитному обману, – далекими и темными, невидимыми для человеческих глаз.”

“В каком-то смысле это правда. Возможно, то был эффект от столкновения или краткий, яростный вскрик огромного реактора, перезапустившегося после миллионнолетней спячки. Вроде нынешнего: солнечная вспышка без Солнца. Магнитная пушка в десять тысяч раз сильнее любых естественных значений.”

Я не думаю, что подобный стиль был намеренным (плюс перевод: он отвратительный). Скорее всего, стиль был найден интуитивно, случайно, поскольку он близок к общему стилю Уоттса. Но именно это совпадение "машинного" стиля и темы делает "Ложную слепоту" литературным феноменом. Читать ее невозможно – я переключился на аудиокнигу и дослушивал вполуха – но литература не обязана быть литературной. Она обязана иметь сверхидею – здесь у “Слепоты” все хорошо.

Тем не менее, высокой оценки "Слепота" не заслуживает. Она не открывает новых истин. Ее утверждения спорны. В ней нет эмоций, нет осознания, нет рефлексии. Человека в ней тоже нет. Модель пришельцев крайне сомнительна. Сюжета не больше чем на рассказ, и потому роман пустой, в нем много воды.

Однако, "Ложную слепоту" можно и нужно исследовать с писательской точки зрения. Это редкость; чаще не так. Чаще: тема, форма, содержание – выберите любые два. Или даже одно. А здесь есть все три, но похоже, неумышленно, то есть, без осознания автора. Иными словами, не только роман о китайской комнате, но и сам автор был ею во время его написания.

Аркадий Стругацкий в августе 1962 пишет брату:

"А я от Гранина в благоговейном восхищении. И пусть теперь какая-нибудь попа скажет мне, что у нас нет литературы. Всем <...> на западе — и Ремарку, и Олдингтону, и <...> Кронину, и даже <...> Пристли не снились такие герои и такие ситуации. Отличный писатель Гранин."

Вас понял, Аркадий Натанович! Буду соответствовать!

Призыв писателя 80го уровня

В фантастических кругах я наблюдаю следующий феномен: шаманы и заклинатели разных мастей, часто незнакомые друг с другом, охвачены единым желанием призвать в наш мир “новых Стругацких”.

В этом желании (понятном, благородном, одобрительном), они строят соломенный макет писателей, устраивают вокруг него пляски и кличут изо всех сил: авось, с небес, откуда раньше спускались великие произведения, снова сойдет литературная благодать. Нужно только очень сильно верить (как верят в американских богов в одноименном произведении Геймана), и в каждой птице видеть самолет, который доставит в этот забытый край следующего пророка.

Феномен проявляется в деталях.

Василий Владимирский, заслуженный критик фантастики, с надеждой ищет новых Стругацких в каждом писателе, создавшем хоть сколько-нибудь крепкое фантастическое произведение. В своей деятельности (статьи, рецензии, составление сборников, ведение курсов (в которых участвовал и я)) Владимирский постоянно ставит АБС в пример и всячески намекает, что стремиться надо именно туда. Может быть, поэтому он склонен преувеличивать значимость некоторых произведений и авторов: он пытается формировать реальность, а не только ее описывать. Прорывными чертами наделяются, например, пустые постмодернистские произведения Веркина и не совсем научно-фантастические некоторых других писателей (писательниц). А делать им на этом пьедестале нечего. Где Веркин и где Стругацкие! Даже не близко – по причинам, которые мы тоже скоро обсудим.

Еще один сигнал, которому лично я был свидетелем: на конкурс ФЛР-28 был представлен рассказ а-ля "Пикник на обочине" (скорее, “S.T.A.L.K.E.R.”), совмещенный с “Улиткой на склоне” под названием “Восемнадцать правил для выхода”. В нем есть “Зона”, есть загадочное НИИ, есть странные NPC, и все это присыпано регламентированной непонятностью происходящего. Реакция многих участников: “Это как у Стругацких, ура!” – и рассказ побеждает, разжигая надежду с новой силой.

На форумах Фантлаба и в рецензиях, коих я перечитал массу, не только сравнивают со Стругацкими, но и сходятся во мнении, что никто к ним и близко не подошел, а жаль. При том, что в Союзе было аж два великих: Ефремов и АБС, а где-то недалеко творил еще один выдающийся писатель – Станислав Лем. На редкость удачные годы для фантастики и литературы!

И я полностью согласен: писатель, сопоставимый по силе и значимости, нашей фантастике нужен как никогда. Спрос как будто бы есть, где же предложение?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам следует в очередной раз попытаться понять, чем же Стругацкие были замечательны и чего не хватает сегодня.

Продолжение следует.

Закончил начерно 8-ю главу своего НФ романа под рабочим названием "Сопряжение Грампуса Грисеуса". Сейчас имею 336 тыс. знаков (8.4 а.л.), это чуть больше половины, экватор пройден.

Пишется медленно. С начала работы над романом (весна 2025) прошло уже больше года, скоро полтора. Однако первые две главы еще раньше были отдельными рассказами, которые лежали 3 и 6 лет соответственно (!), а писался каждый по 3 года набегами (!!), при том что объем каждого - 1 лист. Когда приступил к роману, я их полностью переписал, чтобы они были именно главами. Изменил событийный ряд, идейное наполнение, даже композицию. Стиль, язык, подход к повествованию – все требовало адаптации. 

Я хочу создать нечто уникальное, невиданное, удивительное. Хочу писать так, как никто не писал. Цели у меня самые высокие – а иначе зачем стараться?

"Сопряжение Грампуса Грисеуса" – это научно-фантастический роман со значительным вхождением в Hard Sci-Fi. Не такой Hard Sci-Fi, как у Игана или Уоттса – их подход меня совершенно не устраивает. Я заложил иные принципы; я их озвучивал на своем первом канале @lambdacalculusmc, повторю здесь:

- Принципы Стругацких "ЧУДО, ТАЙНА, ДОСТОВЕРНОСТЬ", "Отказ от объяснений", “Фантастика – это литература”;
- Принцип Хемингуэя ("Принцип айсберга");
- Принцип Чехова (“Чеховское ружье”) я довожу до предела и получаю собственный принцип “Научная фантастика – это математическая теорема”.

Есть некоторые другие принципы и подходы, которые я использую, например: плотность текста, философичность, документальность, изобретательность, симметрия и пр. – но не в ущерб литературности. Драматургия, персонажи, образность, цельность и логичность повествования, единство темы, формы и содержания – это все меня волнует чрезвычайно. Текст требует тщательной работы – поэтому пишется медленно. Но уже сейчас я очень рад тому, какой получилась первая половина романа.

На этом канале я еще буду рассказывать о деталях работы над произведением, а пока вот вам названия глав. Напомню, что главный герой – Грампус Грисеус – математик, и мы видим события через его оптику. Все, подчеркиваю, все названия математические и характеризуют то, что происходит в главе:

1. Устранимый разрыв первого рода
2. Неопределенность ноль-на-ноль
3. Сады Эдема
4. Парадокс лжеца
5. Дуальность
6. Сдвиг с обратной связью
7. Граничные условия
8. Мнимая величина

Планируется 13 глав. Писать еще примерно год (плюс редактура). Пожелайте мне сил!

Прочитал “Ошибку инженера Алексеева” советского писателя Александра Полещука (1961). Читалось вполне. Полещук словом владеет, нарративную канву выстраивать умеет, за точностью слова следит и старается избегать воды. А вот “Сиреневый кристалл” Меерова (1965) я читать не смог – как будто пластилин жуешь: масса есть, но продукт к употреблению не годен.

Но Стругацкие, конечно, далеко впереди.

Взять Полещука. Неужели писатель не видит, не чувствует, что некоторые эпизоды (в частности, марксистско-ленинская лекция) вредят повествованию? Они выбиваются из стиля, из интонации, из смыслового ряда, в конце концов. Это же заметно.

Советские писатели вставляли пропаганду: кто по убеждению, кто из-за конформизма; но почему так топорно? Тоньше надо, тоньше! А лучше вообще не. История отдельно, пропаганда отдельно.

В остальном “Ошибка…” – довольно типичная для того времени производственная твердая НФ.

При этом, надо сказать, “Черное облако” Фреда Хойла (1957), появившееся в те же годы, написано хуже. Оно – сплошная лекция, часто цикличная, жеваная много раз, без драматургии и какого-либо художественного повествования. У Полещука тоже встречаются инфодампы, но не столь откровенные, не такие искусственные. Есть хотя бы ощущение правдоподобности, и персонажи чуть-чуть более настоящие.

Проблема научной фантастики вовсе не в том, что “идея стоит раньше литературы”. Стругацким и идею удавалось показать, и литературой не жертвовать; более того, именно литературность и делала идею убедительной, выпуклой, осязаемой. Они понимали: идея сама по себе – ничто. Важно, как она воплощена. И они были правы.

Есть и еще одно важное отличие. “Сиреневый кристалл” Меерова и “Ошибка инженера Алексеева” Полещука используют нарративный подход, при котором читатель существует и присутствует при рассказе. Текст не является нейтральным окном в некое пространство, а берет читателя за грудки и начинает вещать.

Например, в “Ошибке…” мы видим события глазами безымянного протагониста. Казалось бы, прямого обращения к читателю нет. Его же нет, дорогой читатель? Но есть слова-маркеры, которые задают характерную интонацию (“дело в том, что…”, “таково было оно…” и пр.). И оно (обращение) все равно как бы есть. Назовем такого читателя не повествовательно адресуемым, а стилистически адресуемым.

“Сиреневый кристалл” – вообще мемуары, и потому Мееров позволяет герою прямо обращаться к читателю. С одной стороны – оправдано, с другой – везде нужны слова-рамки, которые нам тоже приходится читать и воспринимать.

Бывает и еще одна форма этого подхода: прямых обращений к читателю нет, но текст все разжевывает, как если бы читатель был, и был он малообразован. Писатель стоит к вам спиной и вещает, зная, что вы рядом и слушаете. Так – у Хойла. “Черное облако” – по сути не роман, а лекция, причем для студента несмышленого, что еще хуже.

Этот нарративный подход очень древний, его не только использовали самые первые фантасты (Уэллс в “Человеке-невидимке”, например), но и вообще многие писатели и сказители прошлого.

Новая литературная школа, начавшись где-то в 19 веке, пришла к мысли, что если устранить явного читателя-слушателя, если не ломать четвертую стену, погружение будет глубже. Историю теперь можно прожить, а не только прослушать. При этом возрастают требования к литературности; плохо написанная история погружать не будет. Нужна дисциплина.

Стругацкие, Лем, Ефремов – они все это понимали. Расшаркиваний перед читателем нет; освобожденный словесный ресурс идет на детали, характеры, ситуации. Появляется больше художественного пространства для драматургии. Текст, подразумевая, что у него будет какой-то читатель, тем не менее говорит не с ним, а с вечностью. Возникают новые слои, возникает свобода интерпретации. Обычный читатель, вообще говоря, об этом не задумывается: ну текст и текст. “Интересный” или “не оч.” А на длинной дистанции разница огромна, и потому Стругацких мы читаем, а Полещука и Меерова – почти нет.

"Анафем" Нила Стивенсона.

Я заинтересовался этим произведением, когда из всяких отзывов и аннотаций понял, что "Анафем" и мое "Сопряжение" родны по духу. Начал вчера читать, чтобы понять масштаб катастрофы.

С первых же страниц бросается в глаза реальная хронология Земли, переосмысленная для вымышленного мира.

Со вторых страниц становится ясно, что автор читал "Имя розы" Умберто Эко, вдохновлялся им, ну или у него похожие источники. Тоже монастырь, и главный герой - некий молодой послушник, пока еще не обремененный опытом. Подход к описанию монастыря у Эко и Стивенсона похожи.

Пока нет ничего, так уж пересекающегося с моим "Сопряжением". Что явно общее:

- Пост-античность
- Вымышленный мир, мультивселенная (У меня, правда, номинально есть Земля, а у Стивенсона - еще не знаю. Кроме того, у меня есть пост-информационная цивилизация и сопутствующие технологии)
- Механистическая инженерия
- Математика и философия

В "Анафеме" математика играет существенную роль, но какую именно - я пока еще не прочитал. Вариантов два: номинальное упоминание и действительно работающий механизм.

Уже промелькнули клеточные автоматы, но как существующий факт, а не что-то интерактивное. У меня же в "Сопряжении" клеточные автоматы не только есть, но и играют несколько существенных ролей, а также являются логично обусловленным механизмом.

Номинальное против интерактивного - так бы я назвал эту дилемму. Номинальное всегда хуже по силе и убедительности.

"Игра Эндера" Орсона Скотта Карда - интерактивная: ГГ решает реальные боевые задачи реальной смекалкой, и мы видим сам механизм, который работает.

"Игрок" Иэна Бэнкса - номинален. Нам сообщают, что игра есть, что ГГ побеждает, но ни правил, ни механизмов игры мы не видим. Этак написать можно что угодно, пусть ГГ хоть воду из камня выжимает голыми руками - убедительности в том не больше.

Мое "Сопряжение" - интерактивное. Это один из принципов. Главные технологии должны не только декларироваться, но и по-настоящему работать. У меня так с математикой и даже с философией. А что у Стивенсона? Скоро узнаю.

P.S. Я еще в поиске хорошего названия для термина "интерактивный". Операционный? Гм.

А вот диалоги в "Анафеме" так себешные. У них несколько явных проблем:

- Все персонажи говорят одинаковыми синтаксическими конструкциями.
- У персонажей нет индивидуальных речевых характеристик.
- Через реплики не проглядывает характер - никакой, кроме генеричного.

И самое плохое:

- Автор декларирует с помощью атрибуции интонацию/мысль/состояние персонажа, в то время как сама реплика этого не несет.

Вот если бы речь была живая, декларативная атрибуция не потребовалось бы.

Правда, я видел диалоги и похуже

В "Неизвестных Стругацких" (1963 - 1966гг) встретил рецензию Аркадия Натановича на рассказ молодого автора. И там - "отличная мысль": если спросить у всезнающей машины устройство мира, машина окажется убежденным коммунистом.

Итак, запрос:

"Так какой строй должен быть у человечества, учитывая все твои знания о нем? Скажи единым словом, без пояснений."

ChatGPT: "Демократия"
Grok: "Нет единого"
Qwen 3.7 plus: "Справедливый"
Qwen 3.8 max: "Меритократия"

Что-то не сходится, товарищи Комаров и Стругацкий!