Мое тело решето,
Это случилось так давно.
Наш Бог разрешил носить оружие
Всем: Слепым, глухим и контуженым,
Пока подвалы пополнялись патронажем,
Я отрекаюсь от идола и его подачек.
Отныне безоружность- признак глупости, а не гуманизма,
Дробовик теперь символ целостности организма.
Распространялся по земле жесточайший обычай,
Сначала из-за страха, а потом по привычке.

вчера импульсивно написала этот короткий рассказ

Февраль оплакан как покойник,
Но и на него найдется поклонник.
Весна уже способ смены ландшафта,
А не победа над смертью.
Все в избытке, нечего жаждать.
Нет ни голода, ни желания мести.
О вчерашнего идола сегодня,
Хочется вытереть ноги,
Он оказался ни на что не годен,
Это сценарий, знакомый многим.

Война не кошмар, а фон буднего дня.
Это тяжело, но мы смогли принять,
Скорее не принять, а закрыть глаза,
Думали, что можно все вернуть назад,
Но на самом деле все на своих местах.
Люди чувствуют себя как
Функция, ограниченная сверху,
Они не тлеют, но меркнут.

Меняется форма, но не содержание,
Свержения диктатора люди жаждали,
Мол: «Поставим нового человека и дело с концом»,
Но власть сделала из него старого монстра с новым лицом.
Источником правила стала оказия,
Любое государство- узаконенное безобразие.

Не верить глазам все равно, что ослепнуть,
Но даже зрячий не уловит суть.
Пальцы коротки и не дойдут до ядра,
Индивид в любом случае- часть стада.

Прошу об одном, хоть желаний множество:
Изнежь мой характер нордический,
Изрежь мою «душу»,
обожженную солнцем одиночества.
Знаю, это невыполнимо практически,
Но прошу: терзай, рви, режь.
Возможно, это последняя речь.
Но молю: Раздави поездом своих чувств,
Так, чтобы никто не позвоним врачу.
Все проходит, и пожар оставляет пепел,
В любом пространстве вырастает плесень.
Этот пройденный этап отправить в печь,
Чтобы новою страстью себя сжечь.