ЧЕТЫРЕ ЧАСА

Двое на диване, за столиком в кафе,
где я третий год оставляю чудовищные суммы,
просто потому, что тут меня, как рыбку в аквариуме —
не трогают и кормят.

Так вот,
за столиком двое
очень молодых людей.
Это смешно, я впервые в жизни
говорю о людях, что они молодые.
Так вот,
двое сидят, обнявшись,
четыре часа.

Я успеваю сделать свою работу,
съесть несколько сложных красивых слов
(гуакамоле, шиитаки, карпаччо).
Они сидят, обнявшись.

Я успеваю пожурчать в чате,
порычать в комментариях,
поучаствовать в совещании по телефону,
съесть набор “трехстопный хорей”
(рислинг, чеддер, груша).
Они сидят, обнявшись.

Вбегают нарядные люди,
фотографы, ассистенты, осветители.
Размахивают лампами и отражателями.
Девушка в шарфе говорит девушке в платье
“не зажимайся,
ты просто идешь по кафешке, тебе хорошо”.
Я понимаю, что сижу в модном месте.
Они сидят, обнявшись.

Девушка в шарфе раскладывает штатив,
что-то щелкает громко.
Мои вздрагивают и сжимаются,
но продолжают сидеть, обнявшись.
Не ерзают, как люди, которым негде.
Не щебечут, как люди, которым есть где.
Просто застыли во времени,
подпирают друг друга.

С вами был ежегодный,
одинокий верлибр о любви.
Но только не надо думать,
что это была любовная лирика.
Это вообще не лирика.
Это физика
усталости
друг без друга.


декабрь 2018, Одесса

БОЛЬШОЙ ЗАКАЗ

"Здесь точно всё?" -- он хмурится едва,
рассматривает слиток
и рукавом трясёт, из рукава
бесшумно лезет свита.
Бухгалтер наша сдерживает крик,
и мы ей благодарны.
А крысы на фургоне и внутри.
Он ржет: "Проверка данных".

Когда последний хвост ныряет под
зеленый твид жилета,
он говорит: "Все чисто, мчите в порт",
поглаживая флейту.

Все двигаются медленно, кто в чём
застигнут, кто-то в тёплом,
а кто босой, с мочалкой за плечом.
Но наши волонтёры
подвозят пледы, кеды, кипяток,
шатры к ночевке ставят,
готовят,
и следят, чтобы никто
не выбился из стаи.

А он идет,
не спит, не ест, не пьет.
Смеется, сука.
И вроде дует -- только звука нет,
не слышно звука.

Бойцы смеются тоже, их ведут
как будто и не ноты,
а искры детских снов: мальки в пруду, и мамины компоты, и пыльная полынь в полдневный зной, и запах канифоли, и папа послезавтра выходной, "ну, за грибами, что ли?". Лампадка бабушки, больной живот, ломтей арбузных блюдо.
Мелодий нет,
но армия идёт.
Марш по домам отсюда.

А та, что, как у шведского стола,
тут жрёт, не прекращая,
услышит завтра:
”Бабка, ты бы шла.
Питайся овощами".

декабрь 2018, Москва

* * *

Для простоты возьмем, ну, допустим, зайца --
заяц герой былинный, его не жалко.
Зубы февральского утра в бочок вонзаются,
заяц зевает в пробке -- он горожанка;
заяц томится в офисе -- он дизайнер;
заяц бежит в театр -- она в контексте;
заяц заранее место у входа занял;
заяц жует устало капустку в тесте.
Заяц пушистый, крепкий, веселый, быстрый.
Заяц тревожная, толстая, дура что ли.
Пляшет на вечеринке -- веером искры.
Плачет в платочек -- мех бережет от соли.

Заяц зажат и скрючен, как черт в шкатулке;
заяц из города едет в родные Грязи;
зайца колотит от страха на верхней полке --
оземь разбила смартфон и полдня без связи.
В Грязях чужого видят в конце тропинки,
правда, потом признают своим, по повадке.
Заяц лежит без сил, отскакав поминки,
в позе креветки в детской своей кроватке.

Трудно уснуть в тишине, глядя в морду лунью,
заяц поет сам себе. Слова колыбельной
вдруг прорастают в память степной полынью,
голосом мамы, треском пластинки пыльной.
Вдруг прорастают, затверженные зайчонком
после забытые зайцем под половицей.
Заяц поет, бубнит, все, что помнит, чохом,
высохшим ртом, не может остановиться.
Будто шуршал листвой, но не знал о лесе;
навзничь упала -- увидела сверху кроны;
землю копнул, нашел сам себя в земле, сел,
перебирает косточки потрясенно.

Заяц выходит в полночь, к неясной цели:
тропка, колодец, укутанный сноп малины.
Заяц ныряет в чащу, ручищи елей,
с шумом смыкаясь, скрывают белую спину.
Дальше прыжок, затемнение, поезд, тамбур.
Заяц не помнит прошедшего дня, хоть тресни,
но отчего-то знает, что нет метафор
в страшных змеиных словах угомонной песни.
Нет ни одной метафоры, здесь и далее
все понимай буквально, читай подробно.
Пели мы пели, уснули быстрее пули.
Спали мы спали, проспали войну бескровно.
Спали мы спали, проснулся кто-то другой.

март 2019, Сочи

* * *
А может и правы
все эти печальные мэтры?
Уйти в глубину,
чинно плыть, прохладно мерцать,
любым собеседникам предпочитая Гомера,
Шекспира, Вийона,
какого-нибудь мертвеца.
Небрежно,
и как бы потягиваясь на гласных,
раскладывать крупные мысли
на круглый стол.
Приятно об этом думать, в ботинках тесных
шагая под собственный скрежет “А ну пошел!”
Толкая тяжелую тачку, кляня погоду,
к нетронутой глыбе примериваясь кайлом.
И гладить потом аммонита
в отделке свода --
внимательным взглядом, слабым своим теплом.
Оглядывать зал, наслаждаясь его простором,
чудесной минутой заслуженной тишины.
И двигаться нехотя к выходу, за которым
конечно, уже толпятся.
Обречены
слоняться за мной все время, не отставая.
Залатанный шлейф,
разношерстный парад калек.
Цепочка несбывшихся, гордая и кривая.
Ватага несказанных -- в тине, земле, золе.
Нестройной колонной хромые обломки речи.  
Процессия нежных, сонных, тупых зайчат.
И хочется рассказать, как они лепечут.
Но это будет неправда.
Они кричат.

май 2019, Одесса-Херсон

Повешу и сюда ссылку на АВГУСТ. Сам текст не поместится: https://www.dropbox.com/s/nq8uxv67x3nz8hp/%D0%90%D0%B2%D0%B3%D1%83%D1%81%D1%82.docx?dl=0&fbclid=IwAR1hrXdHZ1W-a1bJQfj0PNnYjIcw5OEP_6uY-jDCBzWDwxgZRzEyIbak_P8

В общем, долго объяснять, но с утра внезапно дописала один перевод, который нужен был для пьесы, полезла в папку с переводами, чтобы сложить туда новый, и нашла там другой -- забавный старый перевод Миллигана. И вот его хочу сюда повесить, потому что спустя несколько лет оказалось, что он неплохой.

Спайк Миллиган
Иблоня

Собрался яблоню садить,
нет, не садить -- сажать.
Нельзя про яблоню "садить" сказить,
ой нет -- сказать.
Согласно правилам -- "сажать",
а вовсе не "садить",
вот что хотел я объяснять,
ой, то есть объяснить.
Но если всё же ты садить её собрался вдруг,
готовься в ивгусте собрать корзину иблок, друг.

Оригинал:

Spike Milligan
Ipple-apple Tree

I'm going to plint an apple tree
Not plint, I mean to plant,
You cannot plint an apple tree
You cint, i mean you can't.
I mean you plant
You do not plint
And I mean can't
When I say cint
If you insist and plint a tree
Ipples will grow, not apples you see?

*Это тот самый текст, из которого гениальный Кружков сделал текст "Грюши". Еще есть вариант Вадима Смоленского, там ёблоки.

Ладно, еще один перевод. Это как раз тот, который упоминается выше, мне нужен был полегче, чем те, что уже есть, не в смысле формы, а чуть меньше высокого штиля и церковной патетики, что ли. Ладно, предисловия -- гиблое дело.

Сильвия Плат
Мертвые

Крутясь на орбитах, мчат быстрей, чем свет,
В глиняных мешках, как в подолах риз.
До любви, до войн им дела нет,
дремлющим в лоне мира, скользящим вниз.

Не повелители духа -- просто гниль.
Близких не ждут, не ищут небесный храм.
Думая, что нащупали колыбель,
падают в яму, как ветошь, забытый хлам.

Вмешанные в суглинок, из тьмы времен
кости не встанут на позывные труб --
выбелены, невинны -- не встанут, нет.

Их поглотил бесконечный гигантский сон,
даже Господь, и тем более божий раб
их не разбудят, не прекратят распад.

Оригинал:
Sylvia Plath
The Dead

Revolving in oval loops of solar speed,
Couched in cauls of clay as in holy robes,
Dead men render love and war no heed,
Lulled in the ample womb of the full-tilt globe.

No spiritual Caesars are these dead;
They want no proud paternal kingdom come;
And when at last they blunder into bed
World-wrecked, they seek only oblivion.

Rolled round with goodly loam and cradled deep,
These bone shanks will not wake immaculate
To trumpet-toppling dawn of doomstruck day:

They loll forever in colossal sleep;
Nor can God's stern, shocked angels cry them up
From their fond, final, infamous decay.

*Потеряла Цезаря, заменила две пары точных рифм на консонантные, вернее, одну точную и один пропуск хода. Зато сохранила, естественно, сонетную рифмовку, и еще цезуру, и это мне нравится, потому что она тут дает отличный ритмический рисунок.

НЕ ВЕДАЯ СТЫДА

Что я думаю, когда бросаю
на кучу земли и лапника
последнюю ветку?
Что фильмы и сериалы
создают ложный образ этой минуты.
Что надо куда-то деть и лопату,
и одежду свою вот эту.
А свитер, кстати, любимый.
Слышь, как там тебя, Игорёк,
лучший свитер из-за тебя похерю.

А мог пропетлять,
промолчать, проглотить, проехать.
Подумаешь, важность --
шутили и хохотали.
Могли и не дошутиться,
не выдумать просто случайно
такую крутую вещь.
И всё, никаких проблем --
попили спокойно кофе и разошлись.

Но нет же, черт меня дернул ляпнуть.
И черт тебя дернул ответить.
И черт меня дернул прямо аж скетч
сыграть какой-то экспромтом.
И черт тебя дернул шепнуть,
слушай, это же гениально.
И черт меня дернул достать планшет,
и записать всё дословно.
И черт тебя дернул воскликнуть, ух ты,
так вот, как рождаются тексты.
Из глупости из такой, из буквально мема.
А я-то думал, прости, что это от бога.
А вот оно как, на бегу,
а я внезапно свидетель,
и даже, странно, но факт,
немного участник.

Нет, знаешь, свитер оставлю,
простирну хорошенько.
Сейчас такие машинки,
такие средства для стирки,
что тот,
кто ругает ребенка за грязь на куртке,
делает это от глупости, больше ни от чего.
Свитер точно оставлю,
а лопату подброшу на стройку,
это умно, лопату в лопатный стог.
Мы вообще, хоть и выглядим малахольно,
мозгом сильны, Игорёк.

В общем, тебе уже ровно, но чтоб ты знал:
это и правда от бога.
Точно от бога.

2020

РИСУНОК ЖИВОПИСЬ КОМПОЗИЦИЯ

[рисунок]

Память -- не ткань, а котел реприз,
как в разговорнике инглиш-рашн.
Что-то вроде:
-- Как мне пройти к молчальной?
-- Молчальная на углу.

-- У меня умирает рыбка, -- грустит Наташа.
-- Что-то предпринимаешь? -- спрашиваю.
-- Стучу, -- говорит, -- по стеклу.

Мы с Наташей идём в художку
под майским ливнем.
Здравый смысл верещит "ангина",
но мы не внемлем.
Даже луж не обходим,
гордо шествуем Мокрым Маршем,
из-под всех козырьков и крыш
нам свистят и машут.
Мы едим пломбир и поём --
придаем завершенность действу.


Кстати, даже простуды не будет.
Учитель велит раздеться
(в наши дни тревожное место) и целый час,
бросив Наташе скатерть (ситец),
мне — гардину (атлас),
утюжит нашу одежду, пока мы с довольным видом,
разряженные, как греки, копируем глаз Давида.

Вам неважно, но я скажу.
У меня тогда получился собственный глаз,
а у Наташи — глаз А. Г. Кузнецова,
учителя рисования. Но не этого, а другого.

Нас учили конструкции глаза,
тому, что нельзя начинать с глаза,
как пишется фреска, и как представляться веско.
Мы учились чернила втирать в порезы,
кисть вытирать о студийные занавески
и вылить в вазу с засохшей розой
бурую воду с краской
(мы были домашние дети,
и делали вид, что мы не,
но как-то весной стебелёк сухой
зацвел у нас на окне).

Память -- вода, но не эта, в кране,
когда прикатил, тарелку берешь под пельмени,
и чувствуешь -- липкая.
И думаешь -- мама стареет.
Стоишь и перемываешь весь шкаф,
будто это что-то изменит.
Не та, в допотопной вазе,
не в кране, не в батарее.
А та, у которой мнешься на светофоре,
за пару секунд до того,
как что-то промчится, серее горя --
обрызгает с головой.


Казань, 2020

РИСУНОК ЖИВОПИСЬ КОМПОЗИЦИЯ
[живопись]

Как бы ни был изящен узор ледяной:
крылья, лилии, ковыли --
кто-то теплый пройдёт и ладонью дыру протопит.
Просто древний рефлекс,
жест пещерный: тут мы прошли,
излучали жар, извергали слова и топот.

Ты, конечно, не думаешь так,
просто смотришь, как тает лед.
Завитушки -- хлам, поскольку тебе пять лет,
ты и кот-теплый-бок, ты и бог из палеолита.
Трудный вечер сегодня у бога и у кота,
из паркетных щелей растекается темнота.
Ты сбежал бы, да дверь закрыта.

Ты рассеял бы мрак (есть ночник), но давал зарок.
У тебя есть медведь и лев, но какой с них прок.
Ты обычно могучий, невозмутимый, ловкий.
Просто племя твоё, нарядившись, ушло в кино:
наревелся, охрип и оттаиваешь окно,
чтобы высмотреть их, идущих от остановки.

Как бы ни был изящен узор ледяной:
свод в нервюрах, ряды колонн --
кто-то теплый оставит проталину приходящим.
Не попасть за стекло,
но хотя бы смотреть в тепло,
где, как рыбки, мелькают родные, таскают вещи,
гладят спящих своих мальков, кривозубых, тощих,
и вздыхают едва заметно и тяжело.

Новосибирск, 2020

РИСУНОК ЖИВОПИСЬ КОМПОЗИЦИЯ
[композиция]

Ни сачком уловить
бесстыдную легкость детства,
ни приметить точку, где время его доело.
Вот вы стаей несётесь к речке,
вереща и забыв раздеться.
Десять пыльных местных чертят
и ты -- городской маршмеллоу.
Мелкий -- мокнешь до синевы
и ныряешь в любую лужу,
без скандала и боя не покидаешь пляж.

Что ж, ликуй, получай монтаж.
Сам живешь. Сам жуешь свой ужин.
Сам себя, запихнув в обнову, отводишь в ложу.
Месяц в городе возле моря.
И что же? Что же?
Даже ножку не обмакнёшь?

Месяц в городе возле моря,
каким уродом
предстаешь пред собой семилетним:
не плескался, имел -- не брал.
Просто слушал его дыхание где-то рядом,
просыпаясь в пустую вселенную в пять утра.
И ходил каждый час проверять,
как тревожный сторож,
все ли мачты на месте,
в норме ли горизонт.

Ладно, всё это сопли.
Но стихи -- часто сопли, что уж.
Как-то раз
по дороге домой замечаю окна СИЗО --
тоже с видом на море.

Владельцы бежевых спален,
посетители устричных,
зрители грустных пьес
от такого бы вида плакали и мечтали
натворить что-нибудь,
попасться да и присесть.

Возвращаюсь к своим проблемам:
эклеры -- редко;
текст, как видите, рыхлый;
жизнь ничему не учит.
Я не знаю: море в окне украшает клетку
или делает жутче?

Собираюсь ползти домой,
ну, вернее, в место постоя.
И мечта у меня простая --
снять ботинки и выпить чая.
Но иду под уклон,
разгоняюсь, бегу, взлетаю --
потому что могу,
и погода не подкачала.

Владивосток, 2020

***

В лучшей стране,
на родине нашей милой
мы обожаем напевность и пышность речи.
Всякий топоним полон и красотой, и силой.
Всякий разумный
счастлив назначить встречу
не на какой-то Фрезерной, Сварочной
или Шпальной,
а на Аллее Снов, за Маковым переулком.
Наш человек мечтает пасть в бою у Кристальной,
на берегу Янтарном пулю поймать затылком.
Если уж ехать лесом -- связанным, в темноте,
то не по трассе тридцать, а по Орлиной трассе.
Разве захочет кто-то в Грязях терять детей?
Лучше в Лазурном Яре, посёлке Ясень.

Площадь Гнилых Канав или Цветущих Вишен?
Улица ГОРПРОМТОРГ
или Белой Стаи?
Где, гражданин, ты выберешь быть повешен?
На позвонки разобран, избит, пытаем?

Пробуя ром заморский в чужбине мерзкой,
цокаем вилкой в поджарке под трёп о жанре.
Здесь что ни площадь -- как по стеклу стамеской.
Речка ли, переулок ли -- скрежет ржавый.
Ужас же, вкус дурной у целой державы.
Что это? Холм Смердящий, поселок Жабий.
Нет, не хотим мы, чтоб в этом, грубом,
наши тела лежали.

Красноярск, 2020

* * *

Был ли ты стрекозой или майской грозой,
полз ли сон твой лозой 
или мчался борзой,
что бормочешь ты шепотом, стоя босой
в семь утра, 
в центре средней своей полосы?
Что за звуки мычишь, намывая щеку,
и смотря, как у раковины на боку
водяные вспухают жилы,
слыша, как трубы воют.
Все ли живы? 
Все ли на воле?

Из вагона сочишься угрем в переход,
распластавшись, плывешь, 
как ковер-пароход,
сквозь кипящую гущу мальков и господ,
продавцов, осьминогов, студентов, торпед,
чтобы выплеснуться в снегопад.
Следопыт угадал бы в следах на снегу
то, что я, следовед, прочитать не могу,
то, что скроют, пусты и лживы,
радиоволны.
Все ли живы? 
Все ли на воле?

Неуместны вопросы, но заговор прост,
пой всерьёз, как псалом,
ляпай в шутку, как тост.
Перечти всех своих: из болот и из гнезд,
коз, тритонов и крыс, всех фасонов и рас,
восходящих, лежащих, катящихся вниз.
Отмотай всех к началу, засни и смотри,
как слетали на сахарный наст снегири, 
как вы всё проверяли: горит -- не горит,
прыгал почерк, ботинки скакали в пыли,
у кота не боли, у кита не боли,
как сигали за гаражи вы,
подсолнухи крали с поля.
Все ли живы? 
Все ли на воле?

Что-то рыщет, ища поживы.
Вот один, там, где было двое.

Казань, 2021

КЕФИР

Как выходят из дома,
если в кресле воркует кот,
и рассада раскинула шелковые ладони.
Как выходит из дома тот, у кого билет
на большой самолёт
к бирюзовой воде и дыням.
Как выходит из дома тот, кто не одинок,
тот, кто мамино сердце,
руки дочери, рёбра брата.
Как идут по проспекту, если земля согрета,
и какая-то мелочь цветет
вдоль всего маршрута,
если в кухне окно не мыто,
сломан дверной звонок.

Говорю себе: ладно, я же
просто дурик в ярком плаще,
не держу под рукой
вечно собранный чемодан,
с идиотом толкую реже,
с людоедом молчу вообще,
в страшном сговоре сам с собой
состою один.
Мне и сборов-то всех --
прикрутить свой несложный быт,
потупить в холодильник:
что там проще сразу в ведро.
Вот не выбросить ли кефир? --
к понедельнику выйдет срок.
Не, пускай пока постоит.
Пусть стоит.


Волгоград, 2021

ЦИФРОВАЯ

Почтовый курьер по Тверской везёт треугольники. Шпион-беспилотник стрекочет в свежей листве. Тиран просыпается: розовый, хрупкий, голенький, остатки тревожного сна оттирает с век. Нашаривает смартфон без ай-ди и камеры, орущий будильник смахивает за край, и час еще лопает шарики, ловит руками рыб, листает фейсбук -- сколько лайкнули со вчера. В душе у него клокотание, скрип и жжение -- соседний правитель, долг в кулачке зажав, прислал, хитрый чёрт, приглашение в приложение: эпический супер челлендж для глав держав. Полезные правила! Могут помочь с режимом и приносят очки, если точно соблюдены: гулять на природе, не есть мучное и жирное,
воздерживаться от репрессий и от войны.

Свистит и порхает в садах мелюзга весенняя, табун нелитованных песен несется вдаль. Звонят телефоны, пишутся донесения: курки, как всегда, на взводе -- команду дай. Правители горбятся, сунув в экран голубой носы, от зуда убийства уходят подальше в лес, приказов не шлют, пыхтят, собирают бонусы: сорвешься разок -- обнуляется весь прогресс. Сидят генералы в пабах, достали удочки, один покупает ракетку, другой совок. Стрекочет шпион, звенят цифровые звездочки, и больше под небом не слышится ничего.

Москва, 2021

* * *

Не парады лгунов,
и не тот, кто убил и убыл,
не таящая мертвый город речная гладь --
это правда смешно, но меня занимают зубы,
а должны бы большие истории занимать.

Вот пока не сточились,
то болели, а то качались
на качелях "кузнечик" у бабушки во дворе.
Мы же в принципе знали, 
откуда в стакане челюсть,
но подробностями сюжет обрастает через
три десятка страниц,
так что прыгали, не кручинясь,
детской пастью бесстрашной
взламывали орех.
А сейчас завернулись в мягкое,
ждем спасения,
в недрах глотки скрываем выкрики и плевки. 
Скажем, губы --
зефир свежайший, бутон весенний,
а под ним первобытный ужас:
резцы, клыки.
И какой-нибудь вечно ноет, 
что бедам дна нет,
кособокий другой ось титановую несёт,
третий боль производит, будто за этим нанят.
А один просто взял и выпал.
И это всё.

Здесь пора завершить тираду речным рефреном:
зуб у рыбов нет или ровно наоборот.
То, что в марте унес прибой --
вернет в ноябре нам.
Или нет.


Одесса, 2021

ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ

Мы же все понимаем, 
что дело вовсе не в голоде.
Люди могут и дольше не есть,
пока они в городе.
Человек может дольше не пить, 
если мечется по земле:
топчет мрамор, срезает гриб,
сажает каблук на клей.
Но когда ты швырнул его в бочке
вверх на десять кэмэ,
но когда, гордый брат комет, 
он летит в закат,
но когда он пристегнут, заперт,
в носу у него свербит --
дай ему бутерброд.

Дай ему эту ватную булку,
эту бледную ветчину, 
а иначе он вспомнит,
как безбрежна его вина. 
Предоставь ему выбор --
курица или рыба,
а не то он начнет просчитывать,
как могли бы
по-другому сложиться
последние двадцать лет. 
Дай ему неудобный пакет,
подсохший багет, дурной шоколад.
Подари ему крекер, отсыпь ему карамели,
жженый сахар и хруст отвлекают его 
от боли.

Это то, что у нас правда есть
вместо так называемой гениальности:
семенить вдоль рядов,
на тележке печаль везти.
Воду лить, тормошить тревожных,
повыскакивавших в проход,
чтобы думали, что железка
не упадёт.

Варшава-Москва, 2021