Вместо глаз у козлиной морды
огненные спиннеры вращались
и побелели —
железный крест на морозе лизнула
и стала верстовым столбом:
до Москвы — шестьсот вёрст,
до дна — два пальца,
до курантов — тик-так.
Так?
Колом стоять легко
в экзоскелете чужой плотности,
в скорлупе внешних детерминант,
когда лёд и копыто
перетрескиваются друг с другом.

Под полной луной легко обратиться,
постучав по полому дереву:
— Извините, пожалуйста,
вы в суперпозиции?
Оттудова голосина засквозит:
— Зверю — зверево,
человеку — человекарево,
мне — нирыбно-нимясово.
Такая позиция классовая.
Главное — не смотри на меня
во избежание коллапса,
во избежание мня-мня.

5/I/21

постновогодние капибары
плывут по улицам вереницей,
разбитой на конкременты -
тройки, осколки, пары,
вещи в себе, злокуски, предметы,
желающие раздробиться.

желающие раздробиться
или срастись с кусками поболее,
а то и в огромный совсем кусище -
красивый и глупый бицепс.
их взгляды по снежным дорогам свищут,
наматываясь на колья.

наматываясь на колья
кристаллизации, лидерства, или
на мякоть желёз сакральных.
их подлинное верховье
скручено в акарнавале,
в зияющей предмогиле.

в зияющей предмогиле,
настроенной ни на йоте,
бесчувственной по структуре,
смешно шелестит бессильем
трава в человечьей шкуре.
пустые мосты в пролёте.

13/I/21

Залипаю на снег, на шаг,
на смещённый грейдером дёрн,
небесиный, светильный шар,
заходящий кровоподтёк.

В морозильнях былого и дум
тихо взбалтывается антифриз.
Все утечки - к центру ведут,
все утечки сползают вниз.

Долгий кромлех пустых цехов -
полудохлое решето.
Двадцатиметровый циклоп
в облака слезится зато.

Засыпаю внутри, в снег залипая.
Сугробы попадали на гурты.
В трещинок ситуацию вязкая жижа сползает,
пузырится, клокочет, шипит. Повозка
подпрыгивает - бешеный солнечный заяц -
куда несёшься ты?

Страна, у которой вытекла половина мозга:

"Утечка, утечка,
выйди на крылечко.
Залепи трещину.
Вылечи вечность".

18/I/21

"Человек - это ходячий корень двудольного семени мозга в ожидании побега"

Скрипят половицы снега, из двух половинок семя
Несёшь в черепном капюшоне кафтана рябого тела.
Побега давать не хочет, но внутренний брег кисельный
Клокочет смешно, рассеянно, потерянно, словно терра

Неоинкогнита. Погнут прутик ещё не ставший
Ни славным осиновым колом, ни чёрной чащей рычащей.
Шагая и невзирая, вычерчиваешь кашель
Качания метародины в заплечной костлявой чаше.

Какая нашла кручина, вправлючая вдаль пучина,
Увлёкшая в подпол крыши, на самое дно горловины?
Долгая хмарь ночная, вкрученная в причинность,
Нитью свободы шепчет проблеск непредставимый.

28/I/21

В тени полуденного ужаса
наставлены стекло и ящики.
В чешуйках сщурившейся лужицы
ищите лучше, и обрящете

ключи, монеты, в рай расщелину,
углы трикветра, перья, хрящики,
всё вам - спасение, прощение.
Всё вам. Но всё ненастоящее.

1/II/21

посвистывает - хренова сабля Дао -
всё-превсё соблюдает -
посторонний и соглядатай,
правильный молодец, честный с собой,
довольный, что не идёт на убой,
не ведёт на убой,
стоит вне толпы, над толпой,
топчется головой:
ой, да где по-другому бывало?
ой, да вам разобьют ебало.
тому есть причины разные:
1) не родился ыщо Разин;
2) рука запада творит безобразие;
3) не вызрело ыщо сознание классовое;
4) у нас свой путь - промеж южной америкой и азией;
5) промеж азией и азией;
6) не хочется промеж глаз, в конце-то концов,
и нас ещё 150 мильёнов таких молодцов.
для приспособления есть множество приспособлений.
от смены портретов до радостных песнопений,
протирания стульев - крестов - коленей.
внешне - снежок завалился за шиворот,
с крыши машет руками Шива,
прохожие посвистывают: не меня, не меня.
чернеет насекомое воинство, клешнями звеня.
всё больше залегает слоями
набросанных на пол граждан,
затерянных между ямами
пыток, жажды, неважности.
насекомое воинство в боевые порядки
собирается узкими глазками дутой Матки.
правильный молодец, честный с собой,
не пошедший, не выведший на убой
топчется головой:
ой, такого со мной не бывало -
теперь и мне разобьют ебало.

5/II/21

Смотреть в монитор и уснуть,
и во сне - смотреть в монитор
и уснуть. И дальше, и глубже,
дальше и глубже.
Символы перемешиваются, а смысл
продолжает нестись, вне символов,
между ними и сам по себе,
словно яйца курицей, которая исчезла,
или Алиса за отсутствием
белого кролика.
Смысл тоже перемешивается,
выделяя смутный поток.
Разархивировавшись до конца,
мельком увидеть самую суть
сквозь растворяющийся шлейф
чего угодно.

5/II/21

Иван Петрович вмазал яркий полдень
В карасье непослушье под очки
Скупой окаменелою рукою:

Грядёт метель - узнал её по морде.
Висят носов озябшие стручки
То тут, то там, но нет внутри покоя.

Нагнулся, смотрит в яму на трубу.
Эх, раскурить её б, да шляпу в клетку
И город расколбасить дедуктивно.

Залез на дерево: эй, кошка, ушибу!
И суета проламывает ветку -
Немного радостно, и больно, и противно.

А у киоска подавился кто-то
Просроченной горячей шаурмой,
Знакомым вкусом плесени отельной.

Иван Петрович до седьмого пота
Гоняется по снегу за собой,
Недостижимой сущностью отдельной.

6/II/21

щуплый пульс вечереющих двороформ
равномерной насмешливостью целует -
в эти урны навален, как снег горой,
покрывающий запах мультиквартирный,

и бутылка в сугробе - застывший гном,
тень берёзы похожа на лом, и салют
постояльства в углах. еле держат строй
внешний геббельс да внутренний штирлиц.

13/II/21

Задёрнутые палатки. "Аренда", "аренда",
повёрнутый ключик солнца,
его дымящаяся округа,
поскальзываются детали, скрываются за поворотом
щупальца гиппокамповой карты
и примерзают к оградам.

За поворотом скрываться - безвредно, безвредно,
если не уколоться
мыслью об угол,
не превратиться в безумный ротор,
слушающий, как ангелы пищат высоко и рядом,
и думающий, что это кастраты.

23/II/21

I

Хорошая компания - свет копания,
Несущее, разрывающее.
Совсем не ничего во все стороны,
Несущее, разрывающее.

II

Ошустрят или ошустришься? -
насуплен насущный вопрос.
И смотришь в него, словно устрица,
обмакнутая в соусос.

26/II/21

Подколёсная пневмопыль пламенеет.
Откашляешь чешую чужой скорости.
Хаотичные скороеды на мгновение становятся видимыми.
Сквозь бурлёж кричит птица с бусястыми глазами:
«Гарь! Гарь!»
Скрипит двухэтажный горелый дом на куриной ноге,
зубами по стеклу, гробом по быстрому.
Отъезжает реклама, замаскированная под автобус,
чьи окна затягивают носы в двумерность.
Доешь до палочки огрызок взопрелого плода.
Лишь пневмопыль пламенеет, да длинная птица кричит:
«Гарь! Гарь!»

28/II/21

Тихий час

Твёрдыми фонтанами жизни вековой
Шепчутся осины. Нету никого
В радиусе крика толстого грача,
Кроме нас, которые бегают рыча.

Почему мы по лесу бегаем рыча?
Потому что головы пробил тихий час -
Час отдохновения от сует мирских
Пробил все головушки, надавал под дых.

Всё обезоружено, всё обнулено,
Мы бежим и падаем, словно домино -
Друг на друга, в клёкоты сброженных болот,
В темноту закустную, где кукух живёт.

Драматично кажется линии разрыв,
Из него неслышимый протекает рык.
Почему неслышимый рык течёт на нас?
Потому что головы пробил тихий час.

7/III/21

В дверях. Коридор

Выпил Игнат Полуэктов
и совершил ругательство:

— Пересечение границ объектов —
непростое обстоятельство.
Не так вспотеешь, пока колешь поленья.
Как при прохождении — приглашение и сопротивление.
Прохождение — это не блуждание.
Это настоящая жадница!
Уничтожение дверей — переход
к блужданию или темнице?

Игнат Полуэктов говорит легко,
С краснотой и немного злится.
Коридор завален строительным мусором,
но сделано это со вкусом —
выставленные разбитые окна стоят аккурат
так, чтобы напоминать зиккурат.

— Дверь замаскировать проще, чем стену.
Сменить голову проще, чем эту тему.
Чаще кажется, что всё глухо, когда это не так,
чем кажется, что всё проницаемо, когда это не так.
Буриданова кошка в дверях
ловит блуждания момент.

Теперь Игнат говорит о зверях,
пиная коридорный цемент.

— Отражаются рябью в воде водопойственные олени.
Между квалиа и вещью самой по себе — дверь преломления.
Дверь — это о трансформации. Дверь трансформирует проходящего.

Игнат раскидывает сланцы по коридору, стучит по красному ящику.

— Качество не сменить без прохода.
Например, от божьего дара к одури.

Блуждания и темницы —
энтропии царицы.
Пробив — хорошо.
Снос — нишишо.

Игнат Полуэктов наливает ещё.

14/II/21-20/III/21

В ДВЕРЯХ 1. ВЕЩЬ

Вспышки заросшего поля туда да сюда,
Вязкой дороги раздвой.
Есть в рукаве у меня вещь одна —
Слабо пахнет тобой.

Еловая комната — чёрная со стороны.
Где войдёшь в неё — там и дверь.
Скрипуче, похрустывающе, спины
Нагибок с перелезом и зверь
Что вчитался в шпаргалку ветвей
По ветру сопит, удалец.
В крышу протёкшую кину вещь —
Стартом в один конец.

Вещь улетит и застрянет, но
Это пока, а потом —
В беличьи лапы, твой сон цветной,
Радости полутон?
Гром её вытрясет, разнесёт по концам
Хвойных светотеней,
Частью — к праматерям, праотцам,
Частью — к чему видней.

Всё остальное — в твой сон цветной,
В беличьи лапы его,
Я притаюсь за еловой стеной,
Пристоюсь за размокшей корой.
В мягких иголках одной ногой,
В сдвоенном сне — другой.
Я пристоюсь за еловой стеной,
Притаюсь за цветной.

14/II/21-20/III/21

В ДВЕРЯХ 2. ЧТО ТАКОЕ ПЕРЕХОД?
Что такое переход?
Перехобот, перенос,
Переугли-вание,
Пересажи-вание.
Пречернеющий закат
глаза. Тающий субъект.
Мясорубки проворот.
Белый выхлоп мотылька.
В два касания оргазм.
В три погибели привет.
Саблезубый солнцерот.
За секунду до поздна,
за пузырь до глубины.

14/II/21-20/III/21

В ДВЕРЯХ 3. ЗАТОР

бело-красные моря фасоли
принимают пальцев-гедонистов,
раздавая твёрдость и прохладу,
потеряв пренебрежимо мало.
за краями этого массажа
облетают силуэты листьев
с почерневших проволочных кукол
и в окне сопливеньком двоится.

выйдешь и проверишь — не двоится,
но скрипя ведром и через силу,
за огромной круглоротой будкой
на доске начертана пентуха,
подойдёшь, посмотришь — не пентуха,
непонятно что изобразили,
а в глаза подуло липким, лишним,
в полторах ноздрях запахло псиной.

ущипнуться, стукнуться об стенку —
нет, не помогло оно ни разу,
только очередь стоит без края
в новый бар, где полноздри без псины.
все свежи, обёрнуты по моде
и полным полны энтузиазма.
час, другой — ни шагу не родили.
лишь фасоль упрямо хлещет наземь,

и в неё опять опустишь руки,
и поводишь, проседая в темень.
из огромной пробки человечьей
шерстяное слышится кишенье.
шум стоит за полноздри без псины.
а про полторы никто не в теме —
продувные брошенные куклы,
точно также запертые в теле.

14/II/21-20/III/21

В ДВЕРЯХ 4. МАТРИЦА
Пусть вселенная — симуляция,
или другой какой чёрт,
но своя здесь матушка-матрица,
по-иному крыша течёт:

прибывание на станцию Дно,
пропевание на кресты,
припивание бормоты,
замерзание под окном.

Единицы, нули, третьего не дано.

Тектологично-тавтологично
душераздирающее их обличье
в переливах крови, экстраполяции
помеси благости и проклятия.

К звёздам! Весь мир в кулак!
Мёртвое воскресим!
Сквозь разъятый бинарный флаг
пепелищ, трясин.

От ризы к крысам,
от ТРИЗа к кризу,
три тысячи оборотов в минуту,
лебедино, кирзово,
почему-то.

Выпил из колеи — трактором стал
или печью легковой автономной.
А вокруг по-стравински гудит вокзал
черепов, тупиков, антиномий.

Бункерами, котлованами, ямами,
прибываем на станцию Дно.
Единицы, нули... Но уже давно
сквозняки шелестят дверями.

14/II/21-20/III/21

В ДВЕРЯХ 5. ДО ЩЕЛЧКА

Висит мешком
с утаённым (на время) шилом
лотерейный мотив конца.
Шныряешь туда-сюда,
и он качается вслед.
Ничто не указывает на то,
где последний спотык,
когда придётся
войти в перерыв-смерть
по колено, живот, локоть,
замерзая в окаменелость,
в жука янтарского,-
путём агонии,
путём забвения,
засыхания молока,
сдувания молочной крошки
в глаза чьи-то, белые —
свои же.
Сгущённый мутный Хельхейм,
доведённый до беспредела —
до самосъедающегося щелчка —
перерыв-обезличивание,
пластилиновый перемес —
уравнение на все времена.

14/II/21-20/III/21

В ДВЕРЯХ 6. ТРАНЗИТ
в творожке оказалась монета —
екатерининская копейка.
зубу не сильно хотелось этого —
пострадать за невкусный клад
и лежать со сломанной шейкой
на столе и кричать невпопад:

злодобрейшие близне-
цы ц (небось цинциннаты?) —
смысловые слизни
с тран-
зита и гита-
ра звенит,
ободряющим цыганским
божествованием.
лбы — на таран,
карта не только бита,
но и байта.
восемь друзей
близнецов цинциннатов
доброзли до того,
что разбежались гусями,
как сказал бы великий гусё:
что ещё тут скажешь,
тут всё...

14/II/21-20/III/21

В ДВЕРЯХ 7. БУДУЩЕЕ

прилип к покрашенной лавке
бумажный листок с заклинанием,
которое кроет лаком
любой маня-мирок,

аркадий погладил ласково
листок, прочитал внимательно,
и сделался злобным раком,
попятившимся в водосток.

я кричу ему: аркадий, назад!
(относительно его взгляда — вперёд)
но аркадий не идёт назад,
аркадий ползёт.
(относительно его взгляда — назад)

и его рачье обличье
покрывается заклинательным лаком.
вот он лежит прилично
сувениром в привокзальной лавке
(выставляется раком).

поражение —
упечься за семь печатей
без дыхания и движения.
победа — это участие.

читаю заклинание наоборот,
слышу — лопаются панцири,
аркадий спасён, выбегает народ
из лавки — поседевшие иностранцы.

семеро небес, держите меня.
запрыгиваю в дверистую чащу.
здравствуй, треснувшая скорлупа!

позади — недостижимое.
сейчас — вечное уходящее.
и только будущее наступа...

14/II/21-20/III/21