сезоннный циклодув,
мелькающий сквозняк
опять нарвал листков
и грязи набросал.
как ногти из земли
в посмертие растут,
как отдалённый гул
ракет и гипножаб,
история идёт -
хоть самоизолят,
хоть самообнулись
в багажнике двора,

опомнившись тогда,
когда уже поздняк -
задёрнут пауком
алтарь, и голоса
так близко, как ни раз.
не подстелить батут.
верёвочный капут -
высокий крик ножа,
и в сцепке локтевой,
и раны посолят.
всё менее не мы,
всё более пора.

13/XI/20

I

Корни бывают разные –
Длинные, мочкообразные.
Но всем одинаково хочется
Во влажное лоно почвы.

II

Овощу – подкормку под корень,
Овощ сидит покорен.
В улыбке незамысловатой,
В облаке сладкой ваты,
кусаемый кротами, мышами,
медведками, калашами,
оскорблениями чувств верующих
теми, кто меру вещей ищет.
Кряжист и коренаст,
за скромное место и горсть навоза
любого продаст.

III

Глубокий корень – игла на всос.
Поверхностный – игра словесных волос.
В обоих случаях без входных данных никуда,
Телу и тексту нужна вода.
Но однодольный желудок – ризомой аппетита хорош,
А с двудольного логоцентричного мозга что возьмёшь?

IV

Пальца два – языка корню –
унитаз – инверсия.

V

В корень зря,
Понял, что зря.

20/XI/20

I

все ли мы брешны? в отдельных пазухах
залегаем шпионско, скрывая рты,
бормочущие, как по приказу,
ирреальную пыль простоты,

а на уме, за умом или рядом -
перевал, перевар, перевод,
загороженные швами, шарадами
и чем только чёрт разберёт.

II

выживая в чужом температурном режиме,
с испариной загляденья вбок и назад,
натыкаешься на тумбочки жирные
да на сна внутрисонный надсад.

в комнате - комком бумажки - кургузой
хрустит рассеяный полусвет-песок,
и растёт столбом, облакам - по пузам,
перспектива, скрученная в наскок.

постукиваешь по виску, сквозь шторки
просачивается то, что есть - и ешь,
кажимые профили да шкурки шорохов
вкармливая в неуёмную брешь.

4/XII/20

Один зуб длиннее другого в -дцать тысяч раз.
И ничего страшного
(но злые языки говорят, что такой рот бесполезен).
Слепой стоматолог иногда заглядывает,
щупает зуб под коронкой
и оставляет ещё на разок
(злые языки чешут, что из под золота
истекает атмосфера гниения).
Моляры сидят насупившись,
премоляры бодаются с клыками
(хотят раскачать зубной строй),
а километровые резцы занимаются полезной работой
(злые языки молотят, что эти уже наоткусывали
своим праправнукам на безбедную
вечную жизнь -
а куда такой перекошенный рот может ещё откусить?).
В общем, гармония.
146%, что молотки пролетят мимо наших,
перекатывающихся по законам истории, челюстей.

5/XII/20

Напряжённые полости,
агрессивные полосы,
красноватые борозды
под седыми халатами,
под чужими халатами.
Промерцали события,
промерцали. Сморгните их.
Не потоп, не соитие,
не труба подозрительная,
а ведь капает, капает,
нутряная, лукавая,
полужизнь, полукамфора.
Сколько скользи накапало?
Попромялись события.
Попромя... Сщелбаните их.
Сколько скользи накапало?
На сомнамбулу хватит её?
За мембраны качание
между сном и отчаянием
выпьем стоя, не чокаясь,
не крестясь и не эхая.
Раковатая эпохоль,
закругляется эпохоль.
Много скользи накапало.

10/XII/20

Они сквозят через дыру в заборе.
Пых-пых - делает разрытая теплотрасса.
Они отворачиваются от её дыхания.
Магистральная труба полёживает рядом,
напряжённая, иногда воющая,
затуманенная парами ямы,
не отличающая меня от меня,
или от меня, или от меня,
сквозящего через дыру в заборе,
увиливающего от душных эпизодов,
матерящегося на голубей,
распространяющегося по разветвлённым
венам окружающего пространства
куда угодно.
Они сквозят через разрытые теплотрассы.
Пых-пых - делают дыры в заборах.
Они затуманены парами ям,
напряжённые, иногда воющие,
отворачиваются от своего дыхания:
множество одного порядка,
однородное в своей основе.

12/XII/20

Табакерку острым ногтем подтянула, затянулась,
Кольца дыма распуская - непоседливых детей.
Над треножником копчёным с тайной жидкостью зеркальной
Наклонилась, распахнувшись в непонятное куда.
Пальцы сдёрнули корсета кожуру, парик - на кафель,
В зеркалах клубятся свечи и поджилочная дрожь.
На стене картину пучит, и потрескивает рама.
Без штанов бежит, как ветер, по холсту трискелион.
Дольки яблок наливные - эти пальцы, что уходят
В чёрный лаковый колодец, за мерцающий рубеж
Тайной жидкости зеркальной, где ни запаха, ни вкуса,
Ни секунды, метра, вольта - ничего такого нет.
А в углу, где проступает оголённый череп дома,-
Громко тикает, как бомба, заводной автоматон.
Из угла - да в новый угол. Вот и позади хозяйки,
Чтобы ущипнуть без спроса за округлое бедро.
И соседи бьют по трубам, и трясётся желевидно
Ожиданье разложиться, как лиловый антипазл.

20/XII/20

Карты разбросав, выплюнулся вон -
в трещину костров да вытаращенность сов.
Крысиная вонь.
Грудь колесом.

Шпагоглотатели и карлики с чужими глазами
распарывали сугробы, бутылки внутрь засовывали.
Встал за дерево. Замер,
окуклился организованно -

внешне такой же бледный, антропоморфный,
расхристанный по осям.
Вне осей - угадывающий морфий,
разбалтывающий пасьянс,

спицей в ночное сало, сквозь мост,
сквозь глубину борделя,
в полный рост,
медленно, еле-еле.

В полный рост, медленно, еле-еле,
заглядывающий в похотливые головы,
в которых зазеркальное пение
зудит жаждой пола.

В полный рост, медленно, еле-еле,
заглядывающий цирку в раны,
в которых гноится веселье
семейства врановых.

Спицы туда-обратно, кости и оси взвыли.
Вырос из-за дерева, расправил крылья
над облаками зимними, грозовыми,
зазеркально запел всеми ими:
"Вагончик с совой уничтожит весь мир!
Вагончик с совой уничтожит весь мир!"

21/XII/20

Вместо глаз у козлиной морды
огненные спиннеры вращались
и побелели —
железный крест на морозе лизнула
и стала верстовым столбом:
до Москвы — шестьсот вёрст,
до дна — два пальца,
до курантов — тик-так.
Так?
Колом стоять легко
в экзоскелете чужой плотности,
в скорлупе внешних детерминант,
когда лёд и копыто
перетрескиваются друг с другом.

Под полной луной легко обратиться,
постучав по полому дереву:
— Извините, пожалуйста,
вы в суперпозиции?
Оттудова голосина засквозит:
— Зверю — зверево,
человеку — человекарево,
мне — нирыбно-нимясово.
Такая позиция классовая.
Главное — не смотри на меня
во избежание коллапса,
во избежание мня-мня.

5/I/21

постновогодние капибары
плывут по улицам вереницей,
разбитой на конкременты -
тройки, осколки, пары,
вещи в себе, злокуски, предметы,
желающие раздробиться.

желающие раздробиться
или срастись с кусками поболее,
а то и в огромный совсем кусище -
красивый и глупый бицепс.
их взгляды по снежным дорогам свищут,
наматываясь на колья.

наматываясь на колья
кристаллизации, лидерства, или
на мякоть желёз сакральных.
их подлинное верховье
скручено в акарнавале,
в зияющей предмогиле.

в зияющей предмогиле,
настроенной ни на йоте,
бесчувственной по структуре,
смешно шелестит бессильем
трава в человечьей шкуре.
пустые мосты в пролёте.

13/I/21

Залипаю на снег, на шаг,
на смещённый грейдером дёрн,
небесиный, светильный шар,
заходящий кровоподтёк.

В морозильнях былого и дум
тихо взбалтывается антифриз.
Все утечки - к центру ведут,
все утечки сползают вниз.

Долгий кромлех пустых цехов -
полудохлое решето.
Двадцатиметровый циклоп
в облака слезится зато.

Засыпаю внутри, в снег залипая.
Сугробы попадали на гурты.
В трещинок ситуацию вязкая жижа сползает,
пузырится, клокочет, шипит. Повозка
подпрыгивает - бешеный солнечный заяц -
куда несёшься ты?

Страна, у которой вытекла половина мозга:

"Утечка, утечка,
выйди на крылечко.
Залепи трещину.
Вылечи вечность".

18/I/21

"Человек - это ходячий корень двудольного семени мозга в ожидании побега"

Скрипят половицы снега, из двух половинок семя
Несёшь в черепном капюшоне кафтана рябого тела.
Побега давать не хочет, но внутренний брег кисельный
Клокочет смешно, рассеянно, потерянно, словно терра

Неоинкогнита. Погнут прутик ещё не ставший
Ни славным осиновым колом, ни чёрной чащей рычащей.
Шагая и невзирая, вычерчиваешь кашель
Качания метародины в заплечной костлявой чаше.

Какая нашла кручина, вправлючая вдаль пучина,
Увлёкшая в подпол крыши, на самое дно горловины?
Долгая хмарь ночная, вкрученная в причинность,
Нитью свободы шепчет проблеск непредставимый.

28/I/21

В тени полуденного ужаса
наставлены стекло и ящики.
В чешуйках сщурившейся лужицы
ищите лучше, и обрящете

ключи, монеты, в рай расщелину,
углы трикветра, перья, хрящики,
всё вам - спасение, прощение.
Всё вам. Но всё ненастоящее.

1/II/21

посвистывает - хренова сабля Дао -
всё-превсё соблюдает -
посторонний и соглядатай,
правильный молодец, честный с собой,
довольный, что не идёт на убой,
не ведёт на убой,
стоит вне толпы, над толпой,
топчется головой:
ой, да где по-другому бывало?
ой, да вам разобьют ебало.
тому есть причины разные:
1) не родился ыщо Разин;
2) рука запада творит безобразие;
3) не вызрело ыщо сознание классовое;
4) у нас свой путь - промеж южной америкой и азией;
5) промеж азией и азией;
6) не хочется промеж глаз, в конце-то концов,
и нас ещё 150 мильёнов таких молодцов.
для приспособления есть множество приспособлений.
от смены портретов до радостных песнопений,
протирания стульев - крестов - коленей.
внешне - снежок завалился за шиворот,
с крыши машет руками Шива,
прохожие посвистывают: не меня, не меня.
чернеет насекомое воинство, клешнями звеня.
всё больше залегает слоями
набросанных на пол граждан,
затерянных между ямами
пыток, жажды, неважности.
насекомое воинство в боевые порядки
собирается узкими глазками дутой Матки.
правильный молодец, честный с собой,
не пошедший, не выведший на убой
топчется головой:
ой, такого со мной не бывало -
теперь и мне разобьют ебало.

5/II/21

Смотреть в монитор и уснуть,
и во сне - смотреть в монитор
и уснуть. И дальше, и глубже,
дальше и глубже.
Символы перемешиваются, а смысл
продолжает нестись, вне символов,
между ними и сам по себе,
словно яйца курицей, которая исчезла,
или Алиса за отсутствием
белого кролика.
Смысл тоже перемешивается,
выделяя смутный поток.
Разархивировавшись до конца,
мельком увидеть самую суть
сквозь растворяющийся шлейф
чего угодно.

5/II/21

Иван Петрович вмазал яркий полдень
В карасье непослушье под очки
Скупой окаменелою рукою:

Грядёт метель - узнал её по морде.
Висят носов озябшие стручки
То тут, то там, но нет внутри покоя.

Нагнулся, смотрит в яму на трубу.
Эх, раскурить её б, да шляпу в клетку
И город расколбасить дедуктивно.

Залез на дерево: эй, кошка, ушибу!
И суета проламывает ветку -
Немного радостно, и больно, и противно.

А у киоска подавился кто-то
Просроченной горячей шаурмой,
Знакомым вкусом плесени отельной.

Иван Петрович до седьмого пота
Гоняется по снегу за собой,
Недостижимой сущностью отдельной.

6/II/21

щуплый пульс вечереющих двороформ
равномерной насмешливостью целует -
в эти урны навален, как снег горой,
покрывающий запах мультиквартирный,

и бутылка в сугробе - застывший гном,
тень берёзы похожа на лом, и салют
постояльства в углах. еле держат строй
внешний геббельс да внутренний штирлиц.

13/II/21

Задёрнутые палатки. "Аренда", "аренда",
повёрнутый ключик солнца,
его дымящаяся округа,
поскальзываются детали, скрываются за поворотом
щупальца гиппокамповой карты
и примерзают к оградам.

За поворотом скрываться - безвредно, безвредно,
если не уколоться
мыслью об угол,
не превратиться в безумный ротор,
слушающий, как ангелы пищат высоко и рядом,
и думающий, что это кастраты.

23/II/21

I

Хорошая компания - свет копания,
Несущее, разрывающее.
Совсем не ничего во все стороны,
Несущее, разрывающее.

II

Ошустрят или ошустришься? -
насуплен насущный вопрос.
И смотришь в него, словно устрица,
обмакнутая в соусос.

26/II/21

Подколёсная пневмопыль пламенеет.
Откашляешь чешую чужой скорости.
Хаотичные скороеды на мгновение становятся видимыми.
Сквозь бурлёж кричит птица с бусястыми глазами:
«Гарь! Гарь!»
Скрипит двухэтажный горелый дом на куриной ноге,
зубами по стеклу, гробом по быстрому.
Отъезжает реклама, замаскированная под автобус,
чьи окна затягивают носы в двумерность.
Доешь до палочки огрызок взопрелого плода.
Лишь пневмопыль пламенеет, да длинная птица кричит:
«Гарь! Гарь!»

28/II/21

Тихий час

Твёрдыми фонтанами жизни вековой
Шепчутся осины. Нету никого
В радиусе крика толстого грача,
Кроме нас, которые бегают рыча.

Почему мы по лесу бегаем рыча?
Потому что головы пробил тихий час -
Час отдохновения от сует мирских
Пробил все головушки, надавал под дых.

Всё обезоружено, всё обнулено,
Мы бежим и падаем, словно домино -
Друг на друга, в клёкоты сброженных болот,
В темноту закустную, где кукух живёт.

Драматично кажется линии разрыв,
Из него неслышимый протекает рык.
Почему неслышимый рык течёт на нас?
Потому что головы пробил тихий час.

7/III/21