Она двоечник. Она всё спишет.
‎И работать хирургом пойдëт.
‎Отрежет опухоль-голову.
‎Разобьëт оскальный лагерь
‎И в нëм поседеет.
‎В окружении почерневших стволов
‎Не захочет кончаться.
‎Вечный двоечник
‎В луже собственной ошибочности.
‎С ветхими младенцами во рту.
‎Если бы не она, с мешками
‎Ворованных слëз под глазами,
‎То кто бы рисовал на гаражах
‎Кривые свастики
‎И пастозно красил в коричневый
‎Стены сортиров?
‎Кто бы нацеплял на себя скальпы
‎Отличников, пиджаки и бейджи?
‎Только по стеклянным глазам
‎И умеет читать,
‎Списывает и съедает.
‎Рептилия, пришитая к движению.
‎Коматозная самка зла.

за тяжёлый заслон,
‎за лесной замедведь,
‎чтобы не унесло
‎занеметь, замереть,
‎
‎чтобы не унесло,
‎чтобы не повело -
‎громовое весло,
‎броневое крыло.
‎
‎в пуповину цветка,
‎в горловину реки
‎укусила тоска,
‎заглубила клыки.
‎
‎и подошвы разлом
‎подавился пыльцой.
‎и ладошками слов
‎полыхнуло лицо.
‎
‎25-26/III/25

за нашу и вашу афинность
‎в полях преломлëнных
‎где соль на губах не обсохла
‎где ягода разная бродит
‎кустами и рощами
‎волнами волнушками
‎на какой частоте долготе
‎и в какой сезон
‎в каком качестве
‎с каким настроением
‎ктулкхаркины дети
‎прогнаны с наших рубежей
‎пособий и понятий
‎подсобных задворок
‎или архиотнюдь нет
‎и наоборот приглашены
‎разбавлять скучные промыслы
‎внезапными шок-контентами
‎выворачивать шкворни
‎из наших стройных полотен
‎из наших неуëмных грехов
‎в напористый пепел
‎в нестройное полотно
‎шрамированное
‎проколотое и проклятое
‎в которое завëрнута пыль
‎и её мокрые руки
‎хрюкающие друг об друга

28-29/III/25

Тревога была воздушной,
‎Как сладкая вата
‎И пористый белый шок.
‎В сумке её пастушьей
‎Тесновато,
‎Но хорошо.
‎Творожная садомасса
‎Придавливала
‎Отбитую жизнь к седлу.
‎Скармливая еë пальцы классные
‎Конскому правильному
‎Едлу.

Умер от эха.
‎Рикошетило в струны.
‎Резонанс, обрушение
‎Стенок сосудов и амфор.
‎Съехал на арфе.
‎Глядя на вас
‎И звенящие серьги кустов.
‎Без великих побед
‎И постов, соблюдающих руны.
‎Не пополнив баланс,
‎Не нарушив.
‎Обрушение музык и сдвиг
‎Волнаря к алтарю.
‎Это всё по любви.
‎Воскрешение.

7/IV/25

Три бессвязных наблюдения апреля

*
Продотряд не заметил потери яйца.

*
Небинарный номер - ни жив, ни помер.

*
Сердце счастьем обблевалось.

начало апреля 2025

в кожуре коридора
‎нечищенных черноуглов вороша
‎запрошмыгать вон-вон про себя
‎протяжëнные нитью шаги
‎совершенство на скорую руку
‎обкатанный шар
‎по перилам ступеням
‎разжатым пригоршням
‎дождливых могил
‎
‎по ступеням крыльцу
‎и куда никуда
‎не ступала нога
‎запрошмыгать вон-вон
‎за себя подвязные шаги на весу
‎разбирая обочину дна
‎но не вся но не вся недолга
‎и уходится лесом
‎и дышится вербой в лесу
‎
‎17/IV/25

алоэ вера
‎подорожник надежда
‎ромашка любовь
‎перебор сквера
‎перебор сквера прежде
‎чем хоровод грибов
‎шишка в трещинку упала
‎чаща вздрогнула бочком
‎так ли тороидален
‎нимб
‎с бешеным язычком
‎где треск виртуального
‎и всплеск виртуозного
‎где синемолочные дали
‎и колесо с ковылëм
‎и не такое мы видали
‎в междуречье слов и спален
‎и не такое мы учтëм

Апрельский шарнир
‎
‎1
‎По улице
‎походить
‎на непрохожего
‎с непроездным билетом
‎в тупик
‎поставленным вопросом
‎ребром:
‎где эта улица?
‎где этот дом?
‎
‎2
‎Выдолбленная в небе
‎канавка-лабиринт
‎до краëв наполнена
‎нитью.
‎Если за нить потащить,
‎то солнце станет в зените.
‎Мутный финт...
‎Ну, извините.
‎
‎3
‎Передразни облако
‎шорохом.
‎Засмейся в трубу.
‎Волосяных змеек слови
‎на дальних подступах.
‎Назад рельсу перешагни,
‎а то расти перестала.
‎Апрельский шарнир
‎блестит,
‎поджимая к груди
‎заячью лапку.
‎
‎4
‎Размытое пятно
‎запаха деревьев,
‎даркфолка соловья.
‎Цветонеточно.
‎И цветозвукопередача
‎сбоит, миксуя свист
‎и твист, и бух и бах,
‎и страх и пах.
‎Волна обучена укачивать.
‎Огонь ветвист.
‎
‎5
‎Чëрная бухгалтерия
‎сырой земли
‎в длинном рукаве
‎выкрученной руки
‎вихрями враждебными
‎дружественных огней.
‎В пыль бьëт хлыст.
‎Поднимается
‎столб. Свист.
‎
‎6
‎Праздно гуляющие
‎пыхтят и вскрикивают,
‎натыкаясь и ощупываясь,
‎ослеплëнные
‎кошмарным шариком,
‎небесным роликом.
‎Дня апрельского каракатица
‎в белом платьице
‎за белым кроликом
‎электросамокатится.
‎
‎7
‎Обрежусь о край
‎и капну на камень.
‎Смахну в полоску
‎заката тела
‎в ковëр-самолëт.
‎Сигарообразные
‎неопознанные леталки
‎роятся, поют.
‎Или это простые мошки,
‎милые злые крошки
‎в не том раю.
‎
‎21-23/IV/25

изнаночное манго.
‎как взорвусь маленькими
‎вкусными кусочками.
‎и эта плоская кость по центру:
‎внутренний стержень,
‎изрезанный ноженькой.
‎жëлтый закат
‎с привкусом скипидара
‎и закипания.
‎слоняния и литания
‎и уход с радара
‎в гроб рюкзака,
‎в лапы сонливого дождика.
‎хруст пальцев меня отрежет
‎бесцельно и бесценно.
‎в слепое пятно, червоточинку.
‎и чайки на гальке
‎изнаночное манго
‎склюют.
‎
‎28/IV/25

В глухую бессознанку
Уходят поезда,
Приоткрывая ранку
Для низшего суда.

Сияя, как икона,
Кусает в губы ночь.
И свет в конце вагона
Качается точь-в-точь.

29/IV/25

Сегодня отмечает день рождения Анна Мартышина - прекрасный поэт, женщина и человек.
‎
‎Еë тексты вы вряд ли перепутаете с другими. Это "как пощëчина, вспухшая наобум" с "йомкой недосказанностью", колеблющаяся между "коллаборацией дна с покрышкой" и "леденцом в облаках радостным". Затягивающе, экзистенциально, с надрывом.
‎
‎Рекомендую подписаться на канал Кружево голых веток и почитать там стихи)

Пространство для необъяснения
‎принять как есть,
‎без протокола и без стеснения,
‎в нерезкость.
‎А ничего тот факт,
‎что лисы летают по городу
‎и поджигают листву?
‎Человек - это звучит гордо,
‎пока он понят как звук.
‎Мир слишком красиво горел, падая.
‎Вот вам и спасëт красота.
‎Взгляд матовый, улыбка патовая,
‎нюдовые цвета.
‎
‎4/V/25

недавно мы нашли крутое заведение в подвальном помещении — «артель». и теперь обязаны там выступить, потому что это будет буквально underground
это будет 18 мая, 19:00
московская, 4. вход 300. приходите.

Наклейка

1
Из больших рыхлых
мрачных мыслей
град пошëл
и ушиб непокрытую изнутри
голову.
Время собирать
и прикладывать градины
к шишкам в саду
расходящихся
извилин.

2
Постмодернизм сдал,
постпостмодернизм принял.

3
Анатман-трансгуманист...
Когда душа умрëт,
бессмертное тело покинет
еë бренное ничего.

4
На шкале
от дурного дурака
до душной душечки
понатыканы ветки с птицами,
которые поют
о невпихуемом.

5
Оторвали наклейку, а там
солнце светит.

6
Даже у дурного дурака
не четыре кулака, а два.

7
Река давно потекла:
еë уже не приложить ко лбу,
она уже слишком
тëплая и мягкая.
Ей уже никого не застыдить.
Я, говорит, всегда разная.
Входи, говорит, в меня дважды.

8
Оторвали наклейку, а там
дхармы кишмя кишат.

9
Виртуозная реальность
уклоняется от нашей
проницательности.

5-7/V/25

Ëлками наколдованные
‎мягко-колючие йога-коврики
‎на тëмном путанном подиуме
‎оккупированы мутными гавриками.
‎Головы спущены. Ноги подогнуты.
‎
‎Подробно стучит под рëбрами.
‎Подобно тому, как бесподобное
‎калечится бесподобным.
‎Подобно беленою запеленать
‎мурашки, розовые выси,
‎защемить, запеленговать
‎сигналы подкорных мыслей.
‎
‎И тоже - по мягкому подиуму,
‎двуногой елью, звеня:
‎так и задумано было вроде,
‎чтобы ничего от меня
‎не скрылось и не осталось,
‎ни одной абстракции в органике,
‎только острая хвоя уставилась
‎на радостные поганки.
‎
‎За какие коврижки тесто
‎поднимается на цыпочки?
‎Свистнуть себя у места,
‎из почвы выпеченного,
‎где в рамке живой картины -
‎юла, обтянутая горящими шинами:
‎нарядное и противное
‎верчение в расширенном
‎бессознательном. Узкой лестницей
‎упавшей придавлен праздник!
‎
‎Свистнул себя у места,
‎удрал током и скотобазой.
‎
‎12/V/25

сосиска в контексте
падения в лужу, гастрита,
корейских хот-догов,
фрейдистских подтекстов,
автовокзала, веганства,
цилиндров и субпродуктов,
голодных годов и боен,
гипотетического
сосисочного языка,
в котором каждому
нашлось бы какое-нибудь
доброе слово.

слагаемые трудных облаков
‎легко легко соскрипывают с крыш
‎и звон в ушах и черви на земле
‎и сладковатый запах ремешка
‎которым перетянута не плоть
‎а солнца непотроганная рябь
‎а-ля существовательный рефлекс
‎как на ветру болеет и дрожит
‎усушливый потресканный огонь
‎о близости облизанной губы
‎и серый мох обочин теневых
‎занюханный ежами и понтон
‎ржавеющей руки на полпути
‎ко дну ещë одну ещë одну
‎минуту рюмку птичью чехарду
‎в сиреневых кустах и облаках
‎и колебательные контуры среды
‎искрящая излучина моста
‎простая как изъятое из глаз
‎слежение за мухой на руке
‎
‎14-15/V/25

Игрульки в непонятки
‎С концом, но без краëв.
‎Сверкают пули, пятки,
‎И стон, и гул, и рëв.
‎
‎Зима не даром злится
‎И время тормозит.
‎И превращает лица
‎В гранит и керамзит.
‎
‎Бездонная колонна
‎Помойного ведра.
‎И номерков коронных
‎На пальцах до хера.
‎
‎15/V/25

Лес. Пьяный аквариум
‎с человечьими ножками.
‎Зашëл за третье дерево
‎и потерялся.
‎Шершень. Навершие
‎зелëной пирамиды.
‎Вращение. Вокруг
‎собственной осы
‎полупровалилось
‎в подземное гнездо.
‎Сквозь хрупкие стенки
‎зеленеет молчание.

плюхает весло, за‌ ухом собака
‎чешет и поëт, глядя в острова.
‎солнечный прицеп так же одинаков,
‎как и все ручьи, как и все слова.
‎ковырну его сломанной иголкой,
‎костяной ногой, цепью и веслом.
‎солнце нам ко дну гусеницей горькой.
‎солнечный разлом.
‎требуя на вкус всякое живое,
‎за здоровье всех, мëртвых и живых,
‎смотрит в острова и поëт запоем
‎псина. и плывёт небо от жары.
‎солнце нам ко дну, а слова не надо.
‎смело атакуй - отразит река.
‎на губах цветов смазана помада
‎и шмелиный кайф.