тычутся мысли бесплотные
в мясные куклы беспилотные,

пахнет канал незашифрованный
фаршами намаршированными.

удары нанохирургические
кувалдой по яичнице

и забрызганное кетчупом время:
окоченение дружит со всеми.

темнеет вырванностью глаза
тело стопицотого раза.

на краю качается ваза
между жопой и эвтаназией.

без конечностей рябые дебри.
а что случилось
и кто это сделал?

26-27/VIII/24

на краю бездумной ночи
засыпать невмоготу -
у неё тряпичный почерк,
сторожащий наготу,

словно груда старых досок,
мухоморов и мокриц,
или угольный набросок
шерстяных кошачьих лиц.

в пластилиновом кювете
под обгрызанной луной
всë, что есть на этом свете,
не справляется со мной.

30-31/VIII/24

штопот ежей.
ветер уже свежей.
некое напряжение
во рту общей жизни,
будто скажут.
прямо сейчас.
в непосредственной
близости.

5/IX/24

шипит роза,
вмешиваются в озеро
уплотнитель и увеселитель,
набивая чешуëвую обитель.
нормкор рыбам пошëл,
пошло поехал порнкор,
ретродепрессия и футурошок
отвешивают общий поклон,
занавес рушится.
раскирдык скучного.

2/IX/24

баллада о сокращениях

халабуда-дура гудит утробно,
утрамбовывая звуки развешанные
и размазывая по земле лобио
грубо-зернистой местности.
между связанными и разведëнными добавить нечего,
просят не рук, костылей, прощений,
а раскатать кровавый кусочек вечного
в длинное без сокращений.

выживают крестиком и ромбом
из ума в территориальную деменцию.
и макабрит их геката-гекатомба,
и сосут телескопические дементоры.
голый безнал бездны - чëрная комедия.
щерится ров... кто кого пещерит...
каждый переоблизанный рубь коммерции -
в длинное без сокращений.

железные гусеницы ползут за гробом,
всë остыло, ящерице негде пригреться.
интертелия. тело глядит в оба
как всë запрещено и ничего запретного.
прах так устал, так устал, и летит развеяться,
мимо спëртых воздухов, запертых помещений.
у гекаты за пазухой много сосков смерти
в длинное без сокращений.

о, графитовый порошок
на молочной поверхности -
карандаш об эмаль или свет из щели
в линию соприкосновения сердцем,
в длинное без сокращений.

8/IX/24

в ладонь и ладонь опускается капля,
в капле кривится другая капля,
окасаюсь невидимой капли тумана,
примешавшись к дыханию сквера.
ты и я простëрты, как два пентакля,
заплетëнные ветками два пентакля.
только странно, что ничего не странно,
рассыпая по лужам перья.

целлофановый воздух шуршит, и уши
поднимаются к лесу, такие уши
у тебя поднимаются, розовея,
раздвигая каплю тумана.
то ли северный ветер похож на южный,
то ли мы не спешили успеть на ужин,
только рано ничто не рано.

12/IX/24

варëный ангел
красное колесо
ошмëтки пошмякали
и глаза молочные
все в паутине
и всё литературно
куприн кастанеда
путь яма обнуление
хз яма нияма
двести семь костей
складываются
поэтично как угодно
комбинаторный
натюрмортный взрыв
эти смиренные кости
и лопнувшие глаза
красному колесу
варëному ангелу
болтающейся фене

14/IX/24

Коридор настаивания -
Времена тряпок.
Крошка-сыр, сталинка,
Таракан, тапок.

Времена раскалывания.
(Коридор Бога).
И вперëд - до талого
По ушам в погань.

В голове раскалывания -
Перегар нити.
Времена наскальные.
(Памагити).

16/IX/24

Фарфоровые куклы
и герберы
Обëрнутые пылью
и духами,
Облапанные мухами
без меры,
Задëрганные злыми
пауками

Спина к спине
стенают о высоком
Прокуренными
низкими басами
И, собственным
пропитываясь соком,
Смеются, а зачем -
не знают сами.

И лепестки,
облизанные светом
Косой Луны,
припрятанной в подвале,
Дрожат как мир,
построенный на этом.
С тревогой,
что кого-то не позвали.

Прокуренными низкими
басами
Герберы и фарфоровые
куклы
Стенают, а зачем?
Не знают сами,
Что стебли их не выпуклы,
а впуклы.

16/IX/24

⚠️Поэма с крестовой отвёрткой. Четыре части. Буду по одной в день в ближайшее время публиковать.

Первый опыт такого рода. Получилась вещь весьма для меня насыщенная отсылками разной степени очевидности. Возможно, к ней стоило бы дать какие-то комментарии, но я не очень люблю это делать.

Часть I
из Поэмы с крестовой отвёрткой

В глазах змеятся:
дубликат ключа,
дубликат ручья,
указатель пальца,
листопат, ничья.
Мглисто со свистом.
Тянет заповедный министр,
собиратель искр,
песнь отпетую,
песнь, прорезанную
в корке цвета
скальпелем, вензелем
воды венозной
в землистых руках
в змеистых руках.
Гонзо, такое гонзо,
ах!

Квест нательный
и внутренняя котельная
запутывают друг друга
упруго,
как чëрная пурга.
Где зга?
А зга у каждого своя,
мятная земля
на зубах крокодила.
Мятная земля,
прокачанное Фуко кадило.

На кованную решëтку
наколоты красные листья,
и вкрадывается шëпот
уличного закулисья.
Мглисто со свистом
металла заторможенного.
За приступом приступ
чуждости и ложности.
Листья красные
с ладонь размером
прибиты к радости
толщиной веры.
Показывают разное
своим примером.

На ступеньках стадий
инструменты разложены
для разговоров об аде,
стаде и том, что можно.
Инструменты ржавые,
инструменты спорные:
петух жареный
и рак нагорный.
Привет, свистоклюй,
привет, свистоклюй.

Часть II
из Поэмы с крестовой отвёрткой

Летов на кассете
иронизирует,
солнце в корсете
ионизирует.
За свинцовой тучей
попрятушки,
гадиной ползучей
покусушки.
Сброшенным корсетом
переполох.
Конца светом
ох.

Декомпозитор разлагает мелодии
на преисполненность и преисподнюю,
и вибрируют атомы молоденькие,
словно все всё поняли
про будущее, прошлое и настоящее.
Что за дверью? Ну, что за дверью?
Ничего, темнота, а в ящике
обыкновенное чудо в имперьях.

Суверенитет-блабла —
сугубо ради бабла.
Блабла-суверенитет — рай суверена,
чтобы обгладывать Родину
до минус седьмого колена.
Рай сюзерена — обгладывать вотчину,
полный, так сказать, superanus.
Обгладывать и между прочим
утюжить, чтобы не упиралась.

Если есть такая возможность,
то плохое будет простейшим,
а хорошее предельно сложным,
в котором столько намешано,
что оно постоянно мешает
ободрать липку до нитки,
скататься в скарабейный шарик,
скатиться в околоколивание —
и далее в крысопытки.

Трагедия, фарс,
(вы находитесь тут),
первый не первый раз
точно, умрут.
Словно на скорость,
вкладывается всё в пазы:
чëрное молоко, чëрный творог
и, в конце концов, черный сыр.

Часть III
из Поэмы с крестовой отвёрткой

Ду-ду — дудит дуда,
беда, беда, беда.
То перегиб туда,
то перегиб сюда.
Накатывают сны
внутри другого сна.
Изнанка тупизны —
другая тупизна.

Я не успел рассмотреть ничтожных листьев.
Помню только, что его убили
и с этого началось,
а может и раньше,
и раньше, и намного раньше.
Помню только, что его убили,
что их было много,
что их всех убили.
С этого места всë и стартануло,
а может и с предыдущего,
где их было много,
где их всех убили,
прикопали в ничтожных листьях
и в то же время великих.

Молчание —
дедиологизирует
и демонологизирует —
потайной начальник
с крестовой отвëрткой,
вкручивающий в качание
вито морто.
Ещë сильнее раскачивая вито,
усиливая врезь алфавита
в медные пластины,
культурные электроды.
Втаскивая в такие тины,
в такие броды...

Мы все чем-то пронизаны,
какими-то совпадениями:
такие разные ники и акселерационизмы,
а в облаке полутени,
тени. Яму другому роете,
но взломают и ваш роутер.

Почему в чаду разгула и разврата
не ходят люди брат на брата,
а вот позы миссионерские
коррелируют с адовыми зверствами
(пока подпольный обком бездействует)?
Возможно, повелитель мух
в медленной поездке кукух
одним зайцем убивает двух:
вместе с плотью
умерщвляется дух...

Переход наперерез,
на пересол салат.
Одна нога — сервитут,
другая — сервелат.
Никто ни в чем не виноват?

Чем смазывается впечатление?
Машинным маслом, рыбьим жиром,
вишнëвым вареньем?
Смазанное — выглядит паршиво,
а скатывается очень бодро.
Мерзкой влажной салфеткой
протри ему глаза, щëки и бороду —
и впечатление станет конфеткой.

Станет конфеткой, которую ждут
лысые черепа, которые жмут
руку кожаным черепам,
руку, наложенную на жгут,
наложенный на парам-пам-пам.

Начинался листопанк,
отродясь от никогды,
по нему тыгдык-тыкдык
делали круги собак.

Обычный свистоклюй
и новый листопанк
зашлись в одно лицо.
Гляди! Он кинул клич
туда, куда кулич.
Туда, куда кулич,
и оттуда, куда кулич.
Клич кличем
вышиблен и отлично!

Часть IV
из Поэмы с крестовой отвёрткой

Переворот листа
на матовую сторону
ожидается, у моста
расшатываются корни.
Шершавой щекой
шею твою трону,
над серой рекой
свешивая крону.

Точка в лепестках цветочка,
стоячее утро и влажный вечер,
пригубленная мочка.
Проникновение вечно.
Вечность проникновенна,
словами за слоем слой
развязывается вселенная
и мы в ней свой.

Вишнëвых ветвей костры,
с туманом гарь пополам,
и ветер её остриг,
вихрастую в жëлтой панаме
вечернего всплеска, волн
воздуха, пересвета
и выходящих вон
из нутряного эта.

И смотрит вверх эфа.
Татлинова или эйфелева
слоняется костями.
Влажным тянет-потянет.
Река! Облака! Никаких бурчеев!
Новое — на пересечениях.
Я серендипен в дрейфе.

Поэма с крестовой отвёрткой. Сентябрь 2024

О, сны, пыль!

с меланхоличным выражением
лежит пыльный коврик из голубя.
его прокатали не раз.

один мальчик проходил мимо
и оторвал перо,
чтобы потом наловиться снов.

другая девочка -
чтобы чернилами выводить букву О.

глупые!
мëртвый голубь
уже внутри вас.

26/IX/24

В жилетках из листьев
примеряясь к берлогам и ямам,
изучая шрифт клёна щекой,
запылившись повёрнутым глобусом
у леса на подбородке,
пристального,
разглядывающего так мало,
почти ничего,
развалившись в расфокусе,
переворачиваясь в лодке

в небо сквозь пальцы длинные
фрактальной размерности,
сквозь пальцы на пальцах
в хрустящих мяу о тайне
и общих руках,
выдыхаемся пыльцой глины,
выглядываем из норы мерности,
выглядываем из наррации,
а там заклёпанные вдаль опоры
и руины на яичных желтках.

1/X/24

угашенный костёр
шатается по кругу
он резок и остëр
и ждëт свою подругу

заугольным смешком
и искоркой подзобной
он кажется мешком
с котом смешным и добрым

является мешком
со ржавым длинным шилом
но пепельным пушком
его припорошил он

костëр в чаду густом
шатается по кругу
плюëтся кипятком
и делает подругу

2/X/24

Стихотворение, в котором угол зрения не равен углу подозрения

кони двинулись

4/X/24

это фильм о не том

I

это фильм о не том, как он начал восторгаться и возненавидел ботанический сад.
но в целом рука есть рука.
окурок еë движений
посасывает покойное дымление.
вот окурок еë движений,
упавший, как отмороженная почка.
как отмороженная хтоническая тварь,
из покойного муара высовывающая
липкие шипы и жабры.
вот я бегу по шпалам в компании
двух узких двойников со скоростью
перебор кадров в секунду.
на каждом недобор -
исчезаю в полëте.
внушительное, гипнотическое,
подложечное веление стереть
лишние пятна с рельс,
оставив только стальное небо
с запахом силы и мазута.

II

что-то чëрствая вода что-то срезанный узор что-то осени сигнал что-то нëбо драматург что-то шнурный интерес что-то шелест посреди что-то кремово потом что-то автозаменить что-то метабытие что-то гемма холодна что-то слепок слоупок что-то небо подождит всë-то пальца опечат всë-то годовой убор всë-то просеки в себе всë-то челый целовек всë-то саша по шоссе всë-то там ли за рекой всë-то зарево червей всë-то сдавленный волчок всë-то клемма голодна всë-то антидемиург всë-то всë не почему всë-то просто всë и всë

III

двоичное бытие
четвертичных отложений
восьмеричного пути
в шестнадцатеричной системе
тридцатидвухразрядных ртов
шестидесятичетырëхядерных перемен.

парацель с
обгоревшими краями
и галоперидолом в рукаве
или
горькая карамелька
языка,
как рыба под шубой.

продолжая сглядывать.

а что не перья,
ложащиеся на звуки?
что не холод,
смыкающий створки?

параличность в разрезе
грейпфрута, брызнувшего
дикого полусвета.

над лужами нострадамят голуби,
провожая томными взглядами
крыс и ежей.
за рамкой металлодетектора
то, что зависит от направления.

частицы переворачивают смысл
в гробу, как ужа на сковородке.
дверь в ящик однонаправленна.

падающие перья ложатся на звуки.
допустим.

7-9/X/24

Всецелый персик катится под стол,
Бутылочное горлышко размокло.
Нащупав дно, обрезавшись о скол,
Твоя рука мне протирает стëкла.

В желе часов дрожат колокола.
Железный ус качается. Зачем он?
Ты раздеваешь тени догола,
Ища размах для персика в каченьи.

Зелёный вечер, медный бадминтон,
И я опять заглядывал под скатерть.
Что там, кто там, я знаю как никто,
Когда сожмëт, придавит и накатит.

Сквозь форточку и щели на полу
Вишнëвый сок, приправа и отрава.
Твой сон во сне, матрëшечную мглу
Я трогаю, и в нос - печаль с какао.

Мозаика и персики из тел
В конструкторе под именем другие.
И синяки на праздничном листе,
Придавленном дурной драматургией.

Икра молчания отложена на шкаф,
В надрывные вечерние плотины.
О, сон во сне, кошмарный батискаф,
И я с лицом для сбора паутины.

11/X/24