человек с рюкзаком
форсирует тëмную улицу,
подключаясь к мычанию ветра.
чьи-то волосы в проводах
заплутали и мечут искру.
в эту улицу дважды никак.
в эту улицу ни почему.
и передник из бензиновых лужиц
прикрывает незнамо чего.

равновесие - шаткий предмет.
слева тянется мордобитье,
справа тянутся оккультяпки,
сверху ветры жуют воротник.
человек с рюкзаком
вспоминает: коней
на переправе не меняют.
и думает: а если кони специально
переправляются так плохо,
чтобы их не меняли??
так и не переправишься никогда...
с этими мыслями он
проступает сквозь промокашку
дряхлого забора
пополам в мутной воде.

огонёк сигареты увидев
между болтающимися гнилушками,
человек замедляется.
толстый хрящ горбатой улицы
подрагивает от прикосновений.
продвижения как бы и нет.
тёмная улица его тоже массирует.
и только читательский опыт,
хитрый нос и тощий рюкзак
не дают быть
надутиным и напугиным.

подключившись к мычанию ветра,
касаясь чьих-то искрящих волос
на столбах тëмной улицы,
человек с рюкзаком
форсирует еë,
как бы там ни было.

22/VII/24

тишь да гладь, да в кавычках благодать,
глядь в глаза - ничего не видать.
говорят, большое видится
на расстоянии выстрела.
молящим об упрощении
воздастся вообще не оно.
духота выдавливает окно.
из-под ковра высыпается горсть земли,
сумерки и всё, что туда замели.
костяная ручка, флажок, нашивка,
маленькая многорукая шивка.
похоже на несваренье каши,
всë непонятное, новое, страшное.
шëпот, скатывающийся по ступеням,
поднимает давление,
трещит ткань по шивам,
и бубен ушиблен,
и порублен шифер.
бумажка читает по бумажке
о том, как пребыважность,
о том, как убегалстук
затяжной гусоты испугался.
гордые нарукавные язвы,
связанные с практиками связывания,
зияют вместе с руками на отшивье,
проецируются на листья большие
системы опознавания свой-чужой
труп, след, лист большой
карты с пятнами селëдки,
истории, пересказанной идиотами.
самокрутка правого берега
самоположку левого тегает,
трогает опосредованно,
вкуривает, вбулькивая следствия
не у местности,
а у временности прежде и вне,
лениво укачиваясь на волне
разговоров о неважном, непришейном,
отражающих систему отношений
или не отражающих ничего, кроме
ничего, отрисованного в монохроме
по примитивному промпту
самой лёгкой моделькой оптом
и в розницу.
дескриптор озера
принять за озеро,
как за лекарство,
настаивает царство-господарство -
один из горящих по течению гробов -
другие не настаивают ничего,
кроме ничего с еловыми шишками,
пока не замело,
пока всё ещё не слишком.
шёпот, скатывающийся по ступеням,
поднимает настроение,
когда в провалах строения
чернеет фундамент сомнения.
на свитере битой карты
битые пиксели, но всё понятно,
когда затяжки клубятся
пятнами
на щеках,
шивится вода в ручейках.

28-29/VII/24

I

в ночных подсолнухах
что-то пробежало,
кривоток,
по голове ком Луны,
вытаскиваешь еë жало
из чувства вины
и вставляешь в ячейку
памяти, срок
которой не имеет значения,
но еë будешь полностью.

II

Слюноотделение пламени -
Его рефлекс и тень.
Облизывается. Плавали,
Знаем, на стыках тел -

Сокрушительные поросли,
Щекотка нутра вещей.
Отвалятся усталым после.
После после вообще.

24-25/VIII/24

вкл вкл выкл выкл
и уже привыкл
к переменности
перемен пустив
себя ко включателю
в зубы заколотив
выключателю
перспектив
выкл выкл выкл выкл
всплыл в окна
свет вылакал
свет выколол
минимизировав кусь
цепких фальшавок
полностью остаюсь
немного мешаю

25/VIII/24

между гагаринским "поехали" и красным маем
одно дерево схватило
ладонью железный забор
за горло
и не отпускало ни в буре, ни в засухе.
потом осыпались рыжие прутья.
взаимно убились, короче.
другое дерево сто лет стояло у кладбища,
пока его не обезглавили по приказу мэрии.
никто, конечно, не замазывал срез.
иначе бы открылось, что из древесины,
раздвигая годовые кольца,
торчит берцовая кость,
через которую, как через трубочку
всасывается потихоньку.
да, их пригласили на коктейльную вечеринку,
они/мы сняли светоотражающие жилеты,
перчатки, очки и лакированные туфли,
побросали бумажки и, отвернувшись,
исчезли.

29/VIII/24

пылает место под солнцем.
ворчат обведëнные пальцем
глубленье холодных колодцев,
торчание базовых станций.
графинчатым полднем налившись,
сияют нелишний и лишний:
проспект, припорошенный пылью,
клоповник, прилипший к насилью.
на медленности пространства -
резинки, чулки и панцири.
внутри у субъектов - объедки,
внутри у объектов - субъедки.
внутри у объедков - субъедки.
внутри у субъедков - субъедки.

29/VIII/24

тычутся мысли бесплотные
в мясные куклы беспилотные,

пахнет канал незашифрованный
фаршами намаршированными.

удары нанохирургические
кувалдой по яичнице

и забрызганное кетчупом время:
окоченение дружит со всеми.

темнеет вырванностью глаза
тело стопицотого раза.

на краю качается ваза
между жопой и эвтаназией.

без конечностей рябые дебри.
а что случилось
и кто это сделал?

26-27/VIII/24

на краю бездумной ночи
засыпать невмоготу -
у неё тряпичный почерк,
сторожащий наготу,

словно груда старых досок,
мухоморов и мокриц,
или угольный набросок
шерстяных кошачьих лиц.

в пластилиновом кювете
под обгрызанной луной
всë, что есть на этом свете,
не справляется со мной.

30-31/VIII/24

штопот ежей.
ветер уже свежей.
некое напряжение
во рту общей жизни,
будто скажут.
прямо сейчас.
в непосредственной
близости.

5/IX/24

шипит роза,
вмешиваются в озеро
уплотнитель и увеселитель,
набивая чешуëвую обитель.
нормкор рыбам пошëл,
пошло поехал порнкор,
ретродепрессия и футурошок
отвешивают общий поклон,
занавес рушится.
раскирдык скучного.

2/IX/24

баллада о сокращениях

халабуда-дура гудит утробно,
утрамбовывая звуки развешанные
и размазывая по земле лобио
грубо-зернистой местности.
между связанными и разведëнными добавить нечего,
просят не рук, костылей, прощений,
а раскатать кровавый кусочек вечного
в длинное без сокращений.

выживают крестиком и ромбом
из ума в территориальную деменцию.
и макабрит их геката-гекатомба,
и сосут телескопические дементоры.
голый безнал бездны - чëрная комедия.
щерится ров... кто кого пещерит...
каждый переоблизанный рубь коммерции -
в длинное без сокращений.

железные гусеницы ползут за гробом,
всë остыло, ящерице негде пригреться.
интертелия. тело глядит в оба
как всë запрещено и ничего запретного.
прах так устал, так устал, и летит развеяться,
мимо спëртых воздухов, запертых помещений.
у гекаты за пазухой много сосков смерти
в длинное без сокращений.

о, графитовый порошок
на молочной поверхности -
карандаш об эмаль или свет из щели
в линию соприкосновения сердцем,
в длинное без сокращений.

8/IX/24

в ладонь и ладонь опускается капля,
в капле кривится другая капля,
окасаюсь невидимой капли тумана,
примешавшись к дыханию сквера.
ты и я простëрты, как два пентакля,
заплетëнные ветками два пентакля.
только странно, что ничего не странно,
рассыпая по лужам перья.

целлофановый воздух шуршит, и уши
поднимаются к лесу, такие уши
у тебя поднимаются, розовея,
раздвигая каплю тумана.
то ли северный ветер похож на южный,
то ли мы не спешили успеть на ужин,
только рано ничто не рано.

12/IX/24

варëный ангел
красное колесо
ошмëтки пошмякали
и глаза молочные
все в паутине
и всё литературно
куприн кастанеда
путь яма обнуление
хз яма нияма
двести семь костей
складываются
поэтично как угодно
комбинаторный
натюрмортный взрыв
эти смиренные кости
и лопнувшие глаза
красному колесу
варëному ангелу
болтающейся фене

14/IX/24

Коридор настаивания -
Времена тряпок.
Крошка-сыр, сталинка,
Таракан, тапок.

Времена раскалывания.
(Коридор Бога).
И вперëд - до талого
По ушам в погань.

В голове раскалывания -
Перегар нити.
Времена наскальные.
(Памагити).

16/IX/24

Фарфоровые куклы
и герберы
Обëрнутые пылью
и духами,
Облапанные мухами
без меры,
Задëрганные злыми
пауками

Спина к спине
стенают о высоком
Прокуренными
низкими басами
И, собственным
пропитываясь соком,
Смеются, а зачем -
не знают сами.

И лепестки,
облизанные светом
Косой Луны,
припрятанной в подвале,
Дрожат как мир,
построенный на этом.
С тревогой,
что кого-то не позвали.

Прокуренными низкими
басами
Герберы и фарфоровые
куклы
Стенают, а зачем?
Не знают сами,
Что стебли их не выпуклы,
а впуклы.

16/IX/24

⚠️Поэма с крестовой отвёрткой. Четыре части. Буду по одной в день в ближайшее время публиковать.

Первый опыт такого рода. Получилась вещь весьма для меня насыщенная отсылками разной степени очевидности. Возможно, к ней стоило бы дать какие-то комментарии, но я не очень люблю это делать.

Часть I
из Поэмы с крестовой отвёрткой

В глазах змеятся:
дубликат ключа,
дубликат ручья,
указатель пальца,
листопат, ничья.
Мглисто со свистом.
Тянет заповедный министр,
собиратель искр,
песнь отпетую,
песнь, прорезанную
в корке цвета
скальпелем, вензелем
воды венозной
в землистых руках
в змеистых руках.
Гонзо, такое гонзо,
ах!

Квест нательный
и внутренняя котельная
запутывают друг друга
упруго,
как чëрная пурга.
Где зга?
А зга у каждого своя,
мятная земля
на зубах крокодила.
Мятная земля,
прокачанное Фуко кадило.

На кованную решëтку
наколоты красные листья,
и вкрадывается шëпот
уличного закулисья.
Мглисто со свистом
металла заторможенного.
За приступом приступ
чуждости и ложности.
Листья красные
с ладонь размером
прибиты к радости
толщиной веры.
Показывают разное
своим примером.

На ступеньках стадий
инструменты разложены
для разговоров об аде,
стаде и том, что можно.
Инструменты ржавые,
инструменты спорные:
петух жареный
и рак нагорный.
Привет, свистоклюй,
привет, свистоклюй.

Часть II
из Поэмы с крестовой отвёрткой

Летов на кассете
иронизирует,
солнце в корсете
ионизирует.
За свинцовой тучей
попрятушки,
гадиной ползучей
покусушки.
Сброшенным корсетом
переполох.
Конца светом
ох.

Декомпозитор разлагает мелодии
на преисполненность и преисподнюю,
и вибрируют атомы молоденькие,
словно все всё поняли
про будущее, прошлое и настоящее.
Что за дверью? Ну, что за дверью?
Ничего, темнота, а в ящике
обыкновенное чудо в имперьях.

Суверенитет-блабла —
сугубо ради бабла.
Блабла-суверенитет — рай суверена,
чтобы обгладывать Родину
до минус седьмого колена.
Рай сюзерена — обгладывать вотчину,
полный, так сказать, superanus.
Обгладывать и между прочим
утюжить, чтобы не упиралась.

Если есть такая возможность,
то плохое будет простейшим,
а хорошее предельно сложным,
в котором столько намешано,
что оно постоянно мешает
ободрать липку до нитки,
скататься в скарабейный шарик,
скатиться в околоколивание —
и далее в крысопытки.

Трагедия, фарс,
(вы находитесь тут),
первый не первый раз
точно, умрут.
Словно на скорость,
вкладывается всё в пазы:
чëрное молоко, чëрный творог
и, в конце концов, черный сыр.

Часть III
из Поэмы с крестовой отвёрткой

Ду-ду — дудит дуда,
беда, беда, беда.
То перегиб туда,
то перегиб сюда.
Накатывают сны
внутри другого сна.
Изнанка тупизны —
другая тупизна.

Я не успел рассмотреть ничтожных листьев.
Помню только, что его убили
и с этого началось,
а может и раньше,
и раньше, и намного раньше.
Помню только, что его убили,
что их было много,
что их всех убили.
С этого места всë и стартануло,
а может и с предыдущего,
где их было много,
где их всех убили,
прикопали в ничтожных листьях
и в то же время великих.

Молчание —
дедиологизирует
и демонологизирует —
потайной начальник
с крестовой отвëрткой,
вкручивающий в качание
вито морто.
Ещë сильнее раскачивая вито,
усиливая врезь алфавита
в медные пластины,
культурные электроды.
Втаскивая в такие тины,
в такие броды...

Мы все чем-то пронизаны,
какими-то совпадениями:
такие разные ники и акселерационизмы,
а в облаке полутени,
тени. Яму другому роете,
но взломают и ваш роутер.

Почему в чаду разгула и разврата
не ходят люди брат на брата,
а вот позы миссионерские
коррелируют с адовыми зверствами
(пока подпольный обком бездействует)?
Возможно, повелитель мух
в медленной поездке кукух
одним зайцем убивает двух:
вместе с плотью
умерщвляется дух...

Переход наперерез,
на пересол салат.
Одна нога — сервитут,
другая — сервелат.
Никто ни в чем не виноват?

Чем смазывается впечатление?
Машинным маслом, рыбьим жиром,
вишнëвым вареньем?
Смазанное — выглядит паршиво,
а скатывается очень бодро.
Мерзкой влажной салфеткой
протри ему глаза, щëки и бороду —
и впечатление станет конфеткой.

Станет конфеткой, которую ждут
лысые черепа, которые жмут
руку кожаным черепам,
руку, наложенную на жгут,
наложенный на парам-пам-пам.

Начинался листопанк,
отродясь от никогды,
по нему тыгдык-тыкдык
делали круги собак.

Обычный свистоклюй
и новый листопанк
зашлись в одно лицо.
Гляди! Он кинул клич
туда, куда кулич.
Туда, куда кулич,
и оттуда, куда кулич.
Клич кличем
вышиблен и отлично!

Часть IV
из Поэмы с крестовой отвёрткой

Переворот листа
на матовую сторону
ожидается, у моста
расшатываются корни.
Шершавой щекой
шею твою трону,
над серой рекой
свешивая крону.

Точка в лепестках цветочка,
стоячее утро и влажный вечер,
пригубленная мочка.
Проникновение вечно.
Вечность проникновенна,
словами за слоем слой
развязывается вселенная
и мы в ней свой.

Вишнëвых ветвей костры,
с туманом гарь пополам,
и ветер её остриг,
вихрастую в жëлтой панаме
вечернего всплеска, волн
воздуха, пересвета
и выходящих вон
из нутряного эта.

И смотрит вверх эфа.
Татлинова или эйфелева
слоняется костями.
Влажным тянет-потянет.
Река! Облака! Никаких бурчеев!
Новое — на пересечениях.
Я серендипен в дрейфе.