Под плëнкой сов
Буксует лес.
Наискосок.
Наперевес.
И кто налип
На пни и мох,
Вина налил,
Повыл и сдох?
Ряды дерев,
Куски камней,
Добро зверей
И зло зверей.
Скрипит, как дверь,
Мохнатый ствол.
Я тоже зверь.
Я тоже зол.
Я тоже добр.
Буксует лес
На от и до.
Его в обрез.
Его в обрез,
Меня в обрез.
В обрез и с,
В обрез и без.

Между птицами и рыбами
Бродят разные грибы.
Нависают над обрывами
И врезаются в увы.
Трупоеды безымянные
Вышли пальчики считать
И безумие заманивать
В необычную кровать.
Где-то есть такая лестница,
Чтобы голову сломать -
Неизвестность неизвестного...

Почесали, вытянули репку
С костяной колоды
Верящие в скрепку
Несвободы.
Репка плакала сначала
От кормушнего тепла.
Потом закричала
И насмерть приросла.
Дед бил-бил - не разбил.
Бабка била-била.
Не осталось сил,
Кроме как могила.
Дребезжит во тьме
Немоты колода.
С костяной на ты
Крах,
Свобода.

В толстые улицевые хрящи вникая,
Переворачивается мышца роковая.
Неважно сориентированная объектность:
Попеременно вглядываюсь в этос и этнос.
Волоча добродетель, бредëт характер.
Откровенно, какой из него каратель?
Завалилась тень, зачесалась пятка
И нападали в почву рубли осадка.
Облака - и тоже, ни в хвост, ни в гриву,
Всë плывут и плывут, и не пахнут дымом.
Нелокальность в связке слона и мыши.
За углом не воют, но всë так слышно.
Облака плывут не туда - обратно.
Коченеет небо, на небе пятна.
Магазинщики, затворники, крючкотворцы -
Норная порода - ползут от солнца.
На дестройке искры, куски и струйки,
Прижимные ноты лежат по струнке.
Каждый кубик мозаики - чëтко в топку,
Остаëтся только нажать на кнопку.

22/VI/24

Скелеты переворачивались,
Поддетые клоунским помином,
Как блины на сковородке.
Масляная земля шипящих.
Внутри, как белки в колесе,
Прыгали фантомные сердца.
Оборотов минуты вокруг минуты,
Оборотов земли вокруг пустоты
Становилось больше и больнее,
Словно посадили не на кол,
А на урановый стержень.
Выхлоп энергии обещал быть
Коммерчески эффективным.
Эти маленькие турбины
Из кальция и прошлого,
Этот многоклеточный зоопарк
Спящих жар-птиц...
Пятки слушают бормотание
Навязчивых мыслей.
Живые сверху
Строили некрореактор,
Чтобы завидовать мëртвым,
А получился ещё
И гипермозг белых пятен.

Глубокомысленные щуки
Плывут и клацают дверями
И гелий надувают в щëки,
Всплывая к небу пузырями,
Как недоделанные руки
И неприличные намëки.

Сквозит течением зелëным
Трава сквозь горлышко июля,
Сминая волны и поляны,
Слепляя жу в поля и ульи.
Шлифует бесом подселëнным
Объятие свои изъяны.

И переполненные логи
Горят, на звёзды наступая.
Лучи сбиваются с дороги.
Болячку я отколупаю:
Под ней расплывчатые боги.
Под ней свернувшиеся боги.

2/VII/24

Ровная мечта рассвета.
Ехал тихо через тихо.
Фабула была простая,
Лишней вишней обрастая.

Кисло вишня розовела,
С небом под руку смущаясь.
В холодце дрожали листья.
Лишние, как морда лисья.

Тишина пинала камни,
Глубина крутила резкость.
Резко набирали в весе
Дали-дали, веси-веси.

Мотыльков охапку в руки,
Фонаря медок на лапу.
Фрукт, насаженный на бивень,
Как избыток неизбывен.

Озадаченный румянец
Трогал нежную палитру.
Весь покой лежал под койкой.
Только всë ни в чëм - и только.

ферментированная мысль с душком.
цитатнический запал за шиворотом.
пособирайте вприсядку мусор
разорванных в шпагате ног,
как отчаяние в полдороги.
посолите авось.
змей горемыч без голов
шлёпает лапами по плану
туда-сюда и кругом,
увешанный орденами, как
собачья подстилка вшами,
перескакивающими с решения на решение.
энигматически булькая кровоточащей
шеей, представляя фантомными мозгами
звёздную дорогу с пьедесталом
и рупором.
клокотание несравненных болот.
задним числом собранная задняя мысль.
во всём великолепии гипса,
наложенного на голую 3d-модель.
расшатанные междометкости
постироничны, как достижения
Его Величества дна.
клетка, кузовок, аквариум -
всадники остановки сред.
как же всё двусмысленно и цинично
в этом скрипе остановки,
когда даже ссылочная масса
уже не кажется такой уж массивной.
першение в фантомном горле -
вот и всё, что оживает
на срезе звука и цвета.

Опахало вокруг лица
понимание воздух
противопожарной полосой.
Подгорает с другого конца.
Вскидываешься на звëзды,
вжаливаешься осой
в мякоть ночи. Она орëт,
словно падает крышка на пол.
Средневековый мезозой
пялится под лëд.
В прорубь знаковую.
Минус на минус - плюс.
Мы не видим одно и то же.
Ключевое слово забрать по вкусу.
Феромоны корëжат вкус,
насекомые пятна по коже.
Тля жрëт капусту.

человек с рюкзаком
форсирует тëмную улицу,
подключаясь к мычанию ветра.
чьи-то волосы в проводах
заплутали и мечут искру.
в эту улицу дважды никак.
в эту улицу ни почему.
и передник из бензиновых лужиц
прикрывает незнамо чего.

равновесие - шаткий предмет.
слева тянется мордобитье,
справа тянутся оккультяпки,
сверху ветры жуют воротник.
человек с рюкзаком
вспоминает: коней
на переправе не меняют.
и думает: а если кони специально
переправляются так плохо,
чтобы их не меняли??
так и не переправишься никогда...
с этими мыслями он
проступает сквозь промокашку
дряхлого забора
пополам в мутной воде.

огонёк сигареты увидев
между болтающимися гнилушками,
человек замедляется.
толстый хрящ горбатой улицы
подрагивает от прикосновений.
продвижения как бы и нет.
тёмная улица его тоже массирует.
и только читательский опыт,
хитрый нос и тощий рюкзак
не дают быть
надутиным и напугиным.

подключившись к мычанию ветра,
касаясь чьих-то искрящих волос
на столбах тëмной улицы,
человек с рюкзаком
форсирует еë,
как бы там ни было.

22/VII/24

тишь да гладь, да в кавычках благодать,
глядь в глаза - ничего не видать.
говорят, большое видится
на расстоянии выстрела.
молящим об упрощении
воздастся вообще не оно.
духота выдавливает окно.
из-под ковра высыпается горсть земли,
сумерки и всё, что туда замели.
костяная ручка, флажок, нашивка,
маленькая многорукая шивка.
похоже на несваренье каши,
всë непонятное, новое, страшное.
шëпот, скатывающийся по ступеням,
поднимает давление,
трещит ткань по шивам,
и бубен ушиблен,
и порублен шифер.
бумажка читает по бумажке
о том, как пребыважность,
о том, как убегалстук
затяжной гусоты испугался.
гордые нарукавные язвы,
связанные с практиками связывания,
зияют вместе с руками на отшивье,
проецируются на листья большие
системы опознавания свой-чужой
труп, след, лист большой
карты с пятнами селëдки,
истории, пересказанной идиотами.
самокрутка правого берега
самоположку левого тегает,
трогает опосредованно,
вкуривает, вбулькивая следствия
не у местности,
а у временности прежде и вне,
лениво укачиваясь на волне
разговоров о неважном, непришейном,
отражающих систему отношений
или не отражающих ничего, кроме
ничего, отрисованного в монохроме
по примитивному промпту
самой лёгкой моделькой оптом
и в розницу.
дескриптор озера
принять за озеро,
как за лекарство,
настаивает царство-господарство -
один из горящих по течению гробов -
другие не настаивают ничего,
кроме ничего с еловыми шишками,
пока не замело,
пока всё ещё не слишком.
шёпот, скатывающийся по ступеням,
поднимает настроение,
когда в провалах строения
чернеет фундамент сомнения.
на свитере битой карты
битые пиксели, но всё понятно,
когда затяжки клубятся
пятнами
на щеках,
шивится вода в ручейках.

28-29/VII/24

I

в ночных подсолнухах
что-то пробежало,
кривоток,
по голове ком Луны,
вытаскиваешь еë жало
из чувства вины
и вставляешь в ячейку
памяти, срок
которой не имеет значения,
но еë будешь полностью.

II

Слюноотделение пламени -
Его рефлекс и тень.
Облизывается. Плавали,
Знаем, на стыках тел -

Сокрушительные поросли,
Щекотка нутра вещей.
Отвалятся усталым после.
После после вообще.

24-25/VIII/24

вкл вкл выкл выкл
и уже привыкл
к переменности
перемен пустив
себя ко включателю
в зубы заколотив
выключателю
перспектив
выкл выкл выкл выкл
всплыл в окна
свет вылакал
свет выколол
минимизировав кусь
цепких фальшавок
полностью остаюсь
немного мешаю

25/VIII/24

между гагаринским "поехали" и красным маем
одно дерево схватило
ладонью железный забор
за горло
и не отпускало ни в буре, ни в засухе.
потом осыпались рыжие прутья.
взаимно убились, короче.
другое дерево сто лет стояло у кладбища,
пока его не обезглавили по приказу мэрии.
никто, конечно, не замазывал срез.
иначе бы открылось, что из древесины,
раздвигая годовые кольца,
торчит берцовая кость,
через которую, как через трубочку
всасывается потихоньку.
да, их пригласили на коктейльную вечеринку,
они/мы сняли светоотражающие жилеты,
перчатки, очки и лакированные туфли,
побросали бумажки и, отвернувшись,
исчезли.

29/VIII/24

пылает место под солнцем.
ворчат обведëнные пальцем
глубленье холодных колодцев,
торчание базовых станций.
графинчатым полднем налившись,
сияют нелишний и лишний:
проспект, припорошенный пылью,
клоповник, прилипший к насилью.
на медленности пространства -
резинки, чулки и панцири.
внутри у субъектов - объедки,
внутри у объектов - субъедки.
внутри у объедков - субъедки.
внутри у субъедков - субъедки.

29/VIII/24

тычутся мысли бесплотные
в мясные куклы беспилотные,

пахнет канал незашифрованный
фаршами намаршированными.

удары нанохирургические
кувалдой по яичнице

и забрызганное кетчупом время:
окоченение дружит со всеми.

темнеет вырванностью глаза
тело стопицотого раза.

на краю качается ваза
между жопой и эвтаназией.

без конечностей рябые дебри.
а что случилось
и кто это сделал?

26-27/VIII/24