несовершенство

топор, но
топорно:
топ-орно
то порно

20/II/24

потрясение
трясу весной весенне
оттаивается отсеивается
пока настукивают со дна
где вишнёвая тина одна
из потока в поток
прыгать масток
из порток
на мосток
сматываясь в шматок
полноты бытия
и оря зияй
что за уклад такой
в подземный покой
подвздошный накой
как варёная колбаса
перевязанные чудеса
дегустация вин и стыдов
прокрастинация штанов
дрейф куда глаза
обгладывают пейза
жизнь ну такая смерть
ну такая жизнь
ну такая смерть
ну такая жизнь
ну такая весть
ни скопить ни съесть
ни пустить в обход
палат мер и весов
что ни меряй а всё слов
но неподдерживаемый код
не влезающий в кузовок
разрастающийся шматок
бытия
весны
потрясения

6/III/24

I
Пружина разжимается
и растёт в объёме.
Губка разжимается
и захлёбывается.
Кулак разжимается
и перестаёт быть.
Пружина и губка в кулаке
растут, захлёбываются,
кулака нет.
Только ладонь,
пористый кусок (утонул)
и спиралька (утонула).
Всё разжалось.
Створки открылись,
и покатилась жемчужина.
Челюсть ослабла,
и вывалилось слово:
Вода.

II
Чешется мысль о дерево видов.
Ну и видок у еë лицевой оболочки,
когда в дерево бьëт молния!
Всё сделано в лучшем виде -
чистый видовой шовинизм.
Привычка делать вид,
что всё в порядке,
прикуривает от горящего тела.
Если на выжженном поле
ни деревьев, ни дверей, ни эха,
то уже всё равно
не аукнется.

III
Взъерошенный попугай улиц
повторяет и повторяет
разбрызганный бинокулят перспективы.
С поверхности мягкости
на глубину резкости
падают хлопья весеннего снега.
Разделочная поверхность резкости
поджидает глубину мягкости.
По одну сторону
слово Вода и покатилась жемчужина,
по другую - ничего не аукнется.
А тут
светофор мигает жёлтым
бесконечно.

9/III/24

Шныряют закоулки
по людям в капюшонах.
Они такие гулкие,
шуршаще отрешённые.
И дёргаются брови,
как жёлтым поворотники.
И фарами коровьими
глядят из подворотинки.
И даты пробегают,
наддаты пролетают,
поддаты проползают.
Копытными ногами.
Крылатыми цветами.
Коньячными слезами.
Стена сползает медленно
по человеку бледному.

История
Ничему
Никого
Никогда не учит.
Апокалипсис тащат
Четыре чучела.
Одно чучело - матка,
Остальные так, для порядка.
Полыхает господин макабр,
Шурша бумажными жабрами
В придонных слоях атмосферы.
Оторви и съешь символ веры.
Оторви и съешь его первым.
Шум, гам, нам, там, бам,
По всем плоскостям, новостям,
Сухожилиям, хрящам, костям:
Или видимость ноль.
Или всë видимость, ноль нутряной
Обнулëнный и обнуляющий,
Предлагающий игру в ящик,
Катающий шары щëк
По родине, и ещë, и ещë, и ещë.
Вкатывая еë
В слои блинов и насилия.
А она
Всë равно
Пульсирует.

18-19/III/24

Чиркнуто углëм.
Чëркнуто. Умрëм.
Чокнуто усами поводя,
По воде задумчиво идя,
Не оглядываясь и за край не глядя,
Выдохнемся в пар над чëрной гладью.
Чтобы неповадно, неподводно.
Чтобы унесло куда угодно.

24/III/24

в бараний рог напиток
свернуть за угол
острый как язык
тела плавающего
в напитке из рога
изобилия судорог
и травяных жилок
смыкающихся над
пропастью бедра
скомканного в язык
пламени и каплю
слюны шипящей
грациозным парением
в душное никуда

24-25/III/24

Скрежет птиц на водном языке
По стеклу проводится ножом.
Словно чëртик в щучьем пузырьке.
Обожим его и руки обожжëм.
Наложенья мокрого листа
На другие мокрые листы
Принимают формы и места
Волноваты, спящи и просты.
Так просты, и спящи, и волна
Омывает голени столбов,
Окосевших, словно от вина,
Салютуя тяжести гробов.
В стекловате прячется труба,
В стеклотаре плещется вода.
Очевидно: можно без труда
Упороть куда-то не туда.
За стеклом приколота к стеклу
Треугольных крыльев острота.
Твари так прилипчивы к теплу,
Пустоту съедает пустота.
Возбуждëнно капает струна
Или то, что кажется струной.
И бледнее бледного страна,
Или то, что кажется страной.
Бездна открывается одна.
Отвернусь и падаю спиной.

пахнет резиной и золотом.
лают неверно понятые.
тают собачьи следы.
и ни туды, ни сюды.

дым ядовито сладенький,
торг на арене кладбища,
мёд в отделеньях слюны:
прокляты и прощены.

пухлый фингал вечера
горечью дна отсвечивает,
в тыкве растут сады.
и ни туды, ни сюды.

шлëпнешь ладонью по небу
и подумаешь: больно ему,
сил у него нет
думать людей в ответ.

корча рожи бесплотные,
рыбы ревут болотные.
на педали педаль,
только никто не в даль.

ветки густят струйками.
воздух стоит как стукнутый.
белая рябь воды.
и ни туды, ни сюды.

схизис ноль

I

мускулилось поле плечистое,
разгуляй-ветра лобызали оное,
как любую деву пречистую,
но от праведных трудов солёную,
трогает самой этой девы длань.
вот и поле морщится, куда глянь.

эксперименты,
экстремисты, экскаваторы, экскременты,
экзекуции, экс-президенты
(зачёркнуто), экспедиции, экссудаты...
ну и куда ты?

качается поле мускулистое,
поглаживая тебя нежно,
как бледная осина маячит листьями,
мечтая проколоть нежить.

за крутые бока расщелин
держится пьяный туман,
что-то во тьме ощерилось
и побежало к нам

или от нас?
пока не ясно,
а когда станет ясно-понятно,
тогда уже выклюют глаз,
наступят на трупные пятна...
отберут пожитки,
поклюют погнитки.

а пока не ясно,
пока мы впровороте
с яблоком в руках.
лопается яблочная кожица,
или это только кажется?

в распахнутом платье ты ходишь по сну,
хватая в объятья весну и весну,
хватая в охапку апрель и апрель
и кучу других желтоглазых зверей.
непонятно - апрель? июнь?
но небо разглаживается, куда плюнь.

потом снаружи
мы с яблоком в руках.
и я тебя как будто допойму,
вставляя за глаза двойную тьму.

на перехлестье каждой глубины
мерцают сны.

II

кручина
перевинтованной доски,
на ней - носки,
в носках - подарки.
мы все подарки
под чёрной ленточкой
и с таинством внутри

(вероятно, конченым).

вокруг развилки и разложки,
перекрёстки на каждой дорожке:
разруливать - не переразруливать.
за руль и выносит кого попало,
то чёрта, то пулю, то сущий холод.

на холоде осовело съëживается
рыхлое, пухлое, висящее, прозрачное -
облако чернеет и падает -
время останавливается и меркнет -
бутон сворачивается в кулачок.

сердце - медленный кулачок,
в котором зажато немного себя,
медленно выпускающегося в просвет.

еда каннибала орёт:
не принимай меня так буквально,
твоё зубило
меня в холодец зазубрило.

сморкается пере-битая-носица,
челюсти, лбы, чавкание.

вредные советы конструкций
собираются на свалке,
надевают на руку труп,
скрипят через его гортань,
что пора умирать,
потому что в учебнике так
(теперь) написано.

хороший седок
царь горы голов.
ещё не подох,
но как бы уже готов.
у основания - противогаз в позе лотоса,
у которого мир - два монохромных постера
с разным порогом.
ничего не понятно,
но по ощущениям,
то, что было тёмно-коричневым -
белое,
а то, что было светло-зелёным -
чёрное.
так и отплёвывают зёрна от плевел,
давясь последними
яростно и обречённо
на радость царя горы голов,
который как бы ещё не готов,
но внутренне уже подох.
и видок не очень,
но очень хороший седок.

сущий холод.
поле морщится.
в складке еле-костёр,
хочется большего.
расслоение людого холода на фракции?
расщепление нуля на его
иные вариации?
всё и так расщеплено,
но это уже совсем другое
то же самое кино...

мозойливо жужжит дорога
под горлышком в обед
её так много
но нет

спекается сопливых листьев
придонный холст
на вытянутой лжи от выстрела
великий пост

из рук подавленное валится
как винный хлеб
и указательные пальцы
для разных неб

голубочек
гол у бочек.
го, лубочек!

12/IV/24

Над забором проехала надпись машины,
А я краем глаза подумал,
Что это бегущая строка.
Как индюк, перебегающий аршины,
Думал, думал, думал,
И в суть попал.
Реальность давно дополнена
Блеском стекла драконьего.
Махнул рукой пробегающей строке
Или, что вероятно, махнул на.
Заплакали буквы на грузовике,
И заострилась дневная луна.
Вокруг протекает разнородный народ,
Сгущаясь и ограды выламывая.
Я читаю строку наоборот.
Строку антирекламовую.
С того берега лужи
Другой вид, чем с этого.
Отхрипываю простуженно
Всë параллельное и фиолетовое.

12-14/IV/24

Вот такое. Мои тексты в исполнении ИИ) Лучше всего пока у алгоритма получается попса, так что "рёв болотных рыб" на супер-качество не претендует. Но забавно, конечно, услышать это в жанровом нечеловеческом исполнении.