Горизонты шерстяны,
словно окна со стены,
смотрят остро, смотрят косо,
смотрят без вопросов.

Свисает красной нитью
желание обледенить её.

В кругу влюбленья всё вокруг,
и этот круг слегка упруг.

Под солнцем ледяная корка.
Я - ласка. Ты - норка.

перо, как большая снежинка,
пролетает мимо вязкого взгляда.

расслабленное тело чувствует
максимальную тяжесть самого себя.
напряжённое тело порхает легко.

лёгкий ужас, тяжёлый сон...
жирные поля оксюморонов
перекопаны наизнанку.

дихотомительно, духотомительно,
диплодокисто вытянуто.

тяжёлая задача не решается,
а лёгкая ничего не решает:
тлен теории, зря практики.

выбирая между
погружением и полётом,
горячей землëй и холодным огнём,
выбираю только всё.

15-16/II/24

1,5 года назад попробовал силы (слабость) в драматургии, а потом и забыл про этот странный опыт. Так что сам не знаю, как относиться к этой короткой пьесе под названием "Под снег". Но пока ещё зима (актуально), так что вот.

приклеенный к стене пиксель-арт
символизирует
символизирует
да не высимволизирует
из себя в себя
как протоначало
с оглоблей вместо головы
куда присобачен липкий пейзаж
и твердеющее удушье
через канал переключенный мост
по которому показывают
белое шипение сдувающегося гуся-лебедя
успевшего типнуть за пятку
концепцию всего сущего

13-14/II/24

Наступление

1.
Туда наступила нога человека.
Но неоднозначен успех наступленья.

2.
Все три времени в одном месте:
клюющее, стоящее и накрошенное.

3.
Неужели
профессор Тарантога
повесился на временной петле?

4.
Седой вороний концентрат
с деревьев гадит в люк в ад.

5.
Проехать или проехаться?
Проектор или проекция?

6.
Там заорали руки,
тут во взгляде - немой рук ор.

7.
Преклонные перцы
нафашированы под завязку.

8.
Единственная отрицательная разница:
между человеком, который хочет быть птицей,
и птицей, которая хочет быть человеком.

9.
Наступает самая сочь ночи.
Она новичок, но почерк...

10.
Клубится воронья стая,
кажется, что-то зная.

11.
Туда наступила нога человека.
По самые ноздри успех наступленья.

7-21/II/24

Провалившись в щели между людьми,
Догляди голодное, прогляди,
Натяни колодезное гало,
Что темно, терново тебе мало.

И враспор крестом охранять зазор
Между ты и я, между штиль и звон,
Междометья между тугих лексем,
Межевание поля меж всем и всем.

23/II/24

Слишком много степеней свободы у этих конечностей,
Диким хаосом они помечены.
Могут производить движения разные,
Болтаться хуже, чем дверцы пазика.
Им бы подошëл большой перелом
Или камнем в голову и стать камнем.
Много слов уже намело.
Давайте уничтожать их на камеру.
Скапливаются вокруг всякие там агенты.
Всяческие агенты, действующие автономно.
Их ещë иногда называют людьми.
Их акторные песенки спеты.
Их лица каждая дворовая камера помнит.
Клонится к измене всë, что не похоже на камень.
Поэтому надлежит удушиться собственными руками,
Стать камнем, запереться в инобытии.

24-25/II/24

Весеннего онемения подступ
И скользкий оступ на лестнице белой.
Трудно выстроиться по росту
Мыслей из тëмного тела.
Трудно выстроить блики
И пятна грязи в гештальт. Рядом
Вороны делают нетрудовые выкрики,
Пока я роюсь в лучах закадра:
Испепеляющих и дремучих,
Если так выражаться можно,
Если я пластилиновый мультик,
Мерцающее множество.
Гололëд - это пол смеха,
Голограмма - потолок и гендер.
Поскользнулся, качнулся, съехал,
Застревая в смешные недра,
Где шевелится в пироге начинка,
Онемение искрит весенне
И прохожие ходят грачино
До падения и посинения.
В испепеляющих лучах закадра
Тянется бесконечная лента.
У апокалипсиса я - квадра.
У ладони я - пента.

28-29/II/24

Грибище малюсенькое, башенка высоченная,
неуловимая местность пересечения.
Рассечение.
Лезвие умеет показать в разрезе
всё, что не видно по-трезвому.
Лезвие.
Оно умеет показать в отражении
всё, что соскакивает в не то положение.
Драже.
И выбор очнуться из матрицы, встать из гроба,
превратиться во что-то такое, чтобы...
Хоба!
Неуловимый крест-накрест опознавания
себя в контексте того, что правильно.
Оправдание.
Неуловимая местность пересечения
туманится под пеньками, чувствами и значениями.
Свечение.
Светлячки из грибища ползут на башенку.
Зеленью загорается маяк погашенный.
Кажется.

1-2/III/24

Однотитечность

Была у человека одна титька. И он ей был горд. Вернее не ей, а её уникальным количеством. В иерархии его идентичностей однотитечность стояла очень высоко. Окружающие обычно на это молчали. Или намекали, что гордиться количеством титек — очень тупо. Или прямо говорили, что гордиться можно только двумя, а одной никак невозможно. Да, они ещё и подрались потом эти окружающие, когда окружили одновременно. Однотитечный человек выбрался из под завалов мутузящих друг дружку спорщиков и пошёл курить. А по дороге заметил, что титька уже не одна. Что на полпути ей составила компанию вторая такая же.
Что такое? Человек был в недоумении и разочаровании. Сигарета в рот не лезла. А серые небеса с наслаждением давились дымом заводских труб.
Человек думал и думал: какая же у него теперь идентичность? Двутитечный? Или это вообще не важно и надо придумать что-то другое? Любитель кактусов, рыбак по сомам, сборщик мебели? Но ничего не подходило. Потому что смысл же был не в титьке, а в её уникальном количестве.
Когда человек вернулся к окружающим, они уже пили чай вокруг костра и весело беседовали о гражданской войне. Никто не обратил внимания, что он теперь не однотитечный.
— Ты кто вообще? — крайний окружающий повернулся, вглядываясь в темноту.
Похоже, человека даже не узнали. Обычно он сразу назывался однотитечным, а теперь просто молчал. Вот его и не узнали.
— Я бывший однотитечный, — ответил человек.
Окружающие загудели: «В смысле бывший? И что, бывший? Все мы тут бывшие. Это ни о чём не говорит... Бывшие молодые, бывшие здоровые... Некоторые атомы — бывшие в Цезаре… Мусор Вселенной…»
— Ну а сейчас-то ты кто? — сфокусировал общий вопрос крайний окружающий.
— Не знаю,— ответил человек.
Он и впрямь не знал. Но окружающим это не понравилось и они его избили. Чтобы знал. А потом подрались, потому что некоторые отказывались его избивать. В общем, костёр догорел, а рассвета всё не было. И не будет. На том и кончилась эта печальная история.

29/II/24

несовершенство

топор, но
топорно:
топ-орно
то порно

20/II/24

потрясение
трясу весной весенне
оттаивается отсеивается
пока настукивают со дна
где вишнёвая тина одна
из потока в поток
прыгать масток
из порток
на мосток
сматываясь в шматок
полноты бытия
и оря зияй
что за уклад такой
в подземный покой
подвздошный накой
как варёная колбаса
перевязанные чудеса
дегустация вин и стыдов
прокрастинация штанов
дрейф куда глаза
обгладывают пейза
жизнь ну такая смерть
ну такая жизнь
ну такая смерть
ну такая жизнь
ну такая весть
ни скопить ни съесть
ни пустить в обход
палат мер и весов
что ни меряй а всё слов
но неподдерживаемый код
не влезающий в кузовок
разрастающийся шматок
бытия
весны
потрясения

6/III/24

I
Пружина разжимается
и растёт в объёме.
Губка разжимается
и захлёбывается.
Кулак разжимается
и перестаёт быть.
Пружина и губка в кулаке
растут, захлёбываются,
кулака нет.
Только ладонь,
пористый кусок (утонул)
и спиралька (утонула).
Всё разжалось.
Створки открылись,
и покатилась жемчужина.
Челюсть ослабла,
и вывалилось слово:
Вода.

II
Чешется мысль о дерево видов.
Ну и видок у еë лицевой оболочки,
когда в дерево бьëт молния!
Всё сделано в лучшем виде -
чистый видовой шовинизм.
Привычка делать вид,
что всё в порядке,
прикуривает от горящего тела.
Если на выжженном поле
ни деревьев, ни дверей, ни эха,
то уже всё равно
не аукнется.

III
Взъерошенный попугай улиц
повторяет и повторяет
разбрызганный бинокулят перспективы.
С поверхности мягкости
на глубину резкости
падают хлопья весеннего снега.
Разделочная поверхность резкости
поджидает глубину мягкости.
По одну сторону
слово Вода и покатилась жемчужина,
по другую - ничего не аукнется.
А тут
светофор мигает жёлтым
бесконечно.

9/III/24

Шныряют закоулки
по людям в капюшонах.
Они такие гулкие,
шуршаще отрешённые.
И дёргаются брови,
как жёлтым поворотники.
И фарами коровьими
глядят из подворотинки.
И даты пробегают,
наддаты пролетают,
поддаты проползают.
Копытными ногами.
Крылатыми цветами.
Коньячными слезами.
Стена сползает медленно
по человеку бледному.

История
Ничему
Никого
Никогда не учит.
Апокалипсис тащат
Четыре чучела.
Одно чучело - матка,
Остальные так, для порядка.
Полыхает господин макабр,
Шурша бумажными жабрами
В придонных слоях атмосферы.
Оторви и съешь символ веры.
Оторви и съешь его первым.
Шум, гам, нам, там, бам,
По всем плоскостям, новостям,
Сухожилиям, хрящам, костям:
Или видимость ноль.
Или всë видимость, ноль нутряной
Обнулëнный и обнуляющий,
Предлагающий игру в ящик,
Катающий шары щëк
По родине, и ещë, и ещë, и ещë.
Вкатывая еë
В слои блинов и насилия.
А она
Всë равно
Пульсирует.

18-19/III/24

Чиркнуто углëм.
Чëркнуто. Умрëм.
Чокнуто усами поводя,
По воде задумчиво идя,
Не оглядываясь и за край не глядя,
Выдохнемся в пар над чëрной гладью.
Чтобы неповадно, неподводно.
Чтобы унесло куда угодно.

24/III/24

в бараний рог напиток
свернуть за угол
острый как язык
тела плавающего
в напитке из рога
изобилия судорог
и травяных жилок
смыкающихся над
пропастью бедра
скомканного в язык
пламени и каплю
слюны шипящей
грациозным парением
в душное никуда

24-25/III/24

Скрежет птиц на водном языке
По стеклу проводится ножом.
Словно чëртик в щучьем пузырьке.
Обожим его и руки обожжëм.
Наложенья мокрого листа
На другие мокрые листы
Принимают формы и места
Волноваты, спящи и просты.
Так просты, и спящи, и волна
Омывает голени столбов,
Окосевших, словно от вина,
Салютуя тяжести гробов.
В стекловате прячется труба,
В стеклотаре плещется вода.
Очевидно: можно без труда
Упороть куда-то не туда.
За стеклом приколота к стеклу
Треугольных крыльев острота.
Твари так прилипчивы к теплу,
Пустоту съедает пустота.
Возбуждëнно капает струна
Или то, что кажется струной.
И бледнее бледного страна,
Или то, что кажется страной.
Бездна открывается одна.
Отвернусь и падаю спиной.

пахнет резиной и золотом.
лают неверно понятые.
тают собачьи следы.
и ни туды, ни сюды.

дым ядовито сладенький,
торг на арене кладбища,
мёд в отделеньях слюны:
прокляты и прощены.

пухлый фингал вечера
горечью дна отсвечивает,
в тыкве растут сады.
и ни туды, ни сюды.

шлëпнешь ладонью по небу
и подумаешь: больно ему,
сил у него нет
думать людей в ответ.

корча рожи бесплотные,
рыбы ревут болотные.
на педали педаль,
только никто не в даль.

ветки густят струйками.
воздух стоит как стукнутый.
белая рябь воды.
и ни туды, ни сюды.

схизис ноль

I

мускулилось поле плечистое,
разгуляй-ветра лобызали оное,
как любую деву пречистую,
но от праведных трудов солёную,
трогает самой этой девы длань.
вот и поле морщится, куда глянь.

эксперименты,
экстремисты, экскаваторы, экскременты,
экзекуции, экс-президенты
(зачёркнуто), экспедиции, экссудаты...
ну и куда ты?

качается поле мускулистое,
поглаживая тебя нежно,
как бледная осина маячит листьями,
мечтая проколоть нежить.

за крутые бока расщелин
держится пьяный туман,
что-то во тьме ощерилось
и побежало к нам

или от нас?
пока не ясно,
а когда станет ясно-понятно,
тогда уже выклюют глаз,
наступят на трупные пятна...
отберут пожитки,
поклюют погнитки.

а пока не ясно,
пока мы впровороте
с яблоком в руках.
лопается яблочная кожица,
или это только кажется?

в распахнутом платье ты ходишь по сну,
хватая в объятья весну и весну,
хватая в охапку апрель и апрель
и кучу других желтоглазых зверей.
непонятно - апрель? июнь?
но небо разглаживается, куда плюнь.

потом снаружи
мы с яблоком в руках.
и я тебя как будто допойму,
вставляя за глаза двойную тьму.

на перехлестье каждой глубины
мерцают сны.

II

кручина
перевинтованной доски,
на ней - носки,
в носках - подарки.
мы все подарки
под чёрной ленточкой
и с таинством внутри

(вероятно, конченым).

вокруг развилки и разложки,
перекрёстки на каждой дорожке:
разруливать - не переразруливать.
за руль и выносит кого попало,
то чёрта, то пулю, то сущий холод.

на холоде осовело съëживается
рыхлое, пухлое, висящее, прозрачное -
облако чернеет и падает -
время останавливается и меркнет -
бутон сворачивается в кулачок.

сердце - медленный кулачок,
в котором зажато немного себя,
медленно выпускающегося в просвет.

еда каннибала орёт:
не принимай меня так буквально,
твоё зубило
меня в холодец зазубрило.

сморкается пере-битая-носица,
челюсти, лбы, чавкание.

вредные советы конструкций
собираются на свалке,
надевают на руку труп,
скрипят через его гортань,
что пора умирать,
потому что в учебнике так
(теперь) написано.

хороший седок
царь горы голов.
ещё не подох,
но как бы уже готов.
у основания - противогаз в позе лотоса,
у которого мир - два монохромных постера
с разным порогом.
ничего не понятно,
но по ощущениям,
то, что было тёмно-коричневым -
белое,
а то, что было светло-зелёным -
чёрное.
так и отплёвывают зёрна от плевел,
давясь последними
яростно и обречённо
на радость царя горы голов,
который как бы ещё не готов,
но внутренне уже подох.
и видок не очень,
но очень хороший седок.

сущий холод.
поле морщится.
в складке еле-костёр,
хочется большего.
расслоение людого холода на фракции?
расщепление нуля на его
иные вариации?
всё и так расщеплено,
но это уже совсем другое
то же самое кино...

мозойливо жужжит дорога
под горлышком в обед
её так много
но нет

спекается сопливых листьев
придонный холст
на вытянутой лжи от выстрела
великий пост

из рук подавленное валится
как винный хлеб
и указательные пальцы
для разных неб