Войлочный валик стирает мазки и пятна
И натирает блестящее метатело.
Жмутся зрачки от искрящих его ворсинок,
Передвигая предметов 2d отбросы.
Птицы летят. За ботинком следит ботинок.
Передвигаю внутри тишину вопросов,
Полузаметив: что-то в кормушку влетело,
Клюнуло сало и выбежало обратно?

Перетасовочным ветром рефлексов, рефлексий
Пыхают искры, чернила и бледные щёки.
В этой колоде со сдвигом полно сюрпризов.
В этом я более, чем уверен, но это не точно.
Клюнуло что-то в кормушку, прозрачный признак
Того, что окно запотело, зрачок окончен,
Или январский голод пришёл и ёкнул,
Или контакты матрицы съела плесень,

Или я раздвигаю внутри пелену хотенья,
Смешиваясь со снегом, спутывая всё обратно.
Рефлексы, рефлексии, спазмы краëв и между.
Рыхлой тропой за ботинком следит ботинок.
Хмурые люди проходят в парадных надеждах.
В точный зрачок и кормушку метнув искринок,
Войлочный валик стирает мазки и пятна
И натирает блестящее метатело.

мелодия камень ящерицы
пригретой зелëной под мох
гудящий геоглиф свысока
смотровой башни осколок
закопчëнного стекла как срез
молчаливой крови и плен
обнаруженных папоротников
рябь скрывающая кивсяков
сон заворачивающий ядро
нераскусимое на зуб
непопадание холода
в поперхнуться туманом
и отразиться в болоте неба
стреугольничавшим
аккомпанементом шару
длинные длинные посадки
занозы полные птиц
перелетающих с

Стакан наполовину капсула времени,
Вскрытая венка канала памяти.
Двенадцать пустых стульев, соль,
Мясорубка вцепилась в стол.
Крошки чипсов, иные продукты вредные,
Обглоданная ширь разъятия,
Свечка ввинчивается лисой
В его распластанное лицо.

Задымчивая даль -
Позëмная волна.
Холодная, как сталь,
Свина, как отбивна.

Как рук тревожный сцеп,
Дурманит и горчит,
Как проступ на лице,
Как в мозге микрочип.

Мокнëшься в эту гарь
По самое по всë:
Космическая даль,
Укромный чернозëм,

И губы ищут губ,
И руки ищут рук.
О, вознесенье в куб.
О, погребенье в звук.

Крот - в подземном переходе,
Бобр - в подводном переплыве,
Выверт - в камере-обскуре,
Голос - в лунной голове.
От просодий до пародий,
От улыбок до уныний
Псиной пахнет жизни шкура
И на ней сидит репей.

Само

Пустая коробка жука
уносится сквозняком.
Как волна по струне,
натянутой меж дворами.
Жук отсох, как ничья рука.
И звенит во храме.
Что по ком?
Я не.

И лежат во звуке
заколдованные детали
аппаратов, конструкций,
потоков и срезов.
Перманентно светает,
локти тьмы трутся
и поблëскивают кукиши.
Всë само. Вот прям безо.

Череда самоходная -
перегиб, перелом, разворот.
В киселе без дэ,
как страна по волне.
Как сверчок, неуместный вполне,
и сгущëнный народ,
говорящий угу, вона чë
и тоскливое длинное мдэ.

Очень, очень само
в совершенно любое ого.
В бурый адреналин.
В белый окситоцин.
Я меняюсь лицом,
отпечатанным в глине.
Не ухватишь концы,
даже если легко.

7-8/II/24

Горизонты шерстяны,
словно окна со стены,
смотрят остро, смотрят косо,
смотрят без вопросов.

Свисает красной нитью
желание обледенить её.

В кругу влюбленья всё вокруг,
и этот круг слегка упруг.

Под солнцем ледяная корка.
Я - ласка. Ты - норка.

перо, как большая снежинка,
пролетает мимо вязкого взгляда.

расслабленное тело чувствует
максимальную тяжесть самого себя.
напряжённое тело порхает легко.

лёгкий ужас, тяжёлый сон...
жирные поля оксюморонов
перекопаны наизнанку.

дихотомительно, духотомительно,
диплодокисто вытянуто.

тяжёлая задача не решается,
а лёгкая ничего не решает:
тлен теории, зря практики.

выбирая между
погружением и полётом,
горячей землëй и холодным огнём,
выбираю только всё.

15-16/II/24

1,5 года назад попробовал силы (слабость) в драматургии, а потом и забыл про этот странный опыт. Так что сам не знаю, как относиться к этой короткой пьесе под названием "Под снег". Но пока ещё зима (актуально), так что вот.

приклеенный к стене пиксель-арт
символизирует
символизирует
да не высимволизирует
из себя в себя
как протоначало
с оглоблей вместо головы
куда присобачен липкий пейзаж
и твердеющее удушье
через канал переключенный мост
по которому показывают
белое шипение сдувающегося гуся-лебедя
успевшего типнуть за пятку
концепцию всего сущего

13-14/II/24

Наступление

1.
Туда наступила нога человека.
Но неоднозначен успех наступленья.

2.
Все три времени в одном месте:
клюющее, стоящее и накрошенное.

3.
Неужели
профессор Тарантога
повесился на временной петле?

4.
Седой вороний концентрат
с деревьев гадит в люк в ад.

5.
Проехать или проехаться?
Проектор или проекция?

6.
Там заорали руки,
тут во взгляде - немой рук ор.

7.
Преклонные перцы
нафашированы под завязку.

8.
Единственная отрицательная разница:
между человеком, который хочет быть птицей,
и птицей, которая хочет быть человеком.

9.
Наступает самая сочь ночи.
Она новичок, но почерк...

10.
Клубится воронья стая,
кажется, что-то зная.

11.
Туда наступила нога человека.
По самые ноздри успех наступленья.

7-21/II/24

Провалившись в щели между людьми,
Догляди голодное, прогляди,
Натяни колодезное гало,
Что темно, терново тебе мало.

И враспор крестом охранять зазор
Между ты и я, между штиль и звон,
Междометья между тугих лексем,
Межевание поля меж всем и всем.

23/II/24

Слишком много степеней свободы у этих конечностей,
Диким хаосом они помечены.
Могут производить движения разные,
Болтаться хуже, чем дверцы пазика.
Им бы подошëл большой перелом
Или камнем в голову и стать камнем.
Много слов уже намело.
Давайте уничтожать их на камеру.
Скапливаются вокруг всякие там агенты.
Всяческие агенты, действующие автономно.
Их ещë иногда называют людьми.
Их акторные песенки спеты.
Их лица каждая дворовая камера помнит.
Клонится к измене всë, что не похоже на камень.
Поэтому надлежит удушиться собственными руками,
Стать камнем, запереться в инобытии.

24-25/II/24

Весеннего онемения подступ
И скользкий оступ на лестнице белой.
Трудно выстроиться по росту
Мыслей из тëмного тела.
Трудно выстроить блики
И пятна грязи в гештальт. Рядом
Вороны делают нетрудовые выкрики,
Пока я роюсь в лучах закадра:
Испепеляющих и дремучих,
Если так выражаться можно,
Если я пластилиновый мультик,
Мерцающее множество.
Гололëд - это пол смеха,
Голограмма - потолок и гендер.
Поскользнулся, качнулся, съехал,
Застревая в смешные недра,
Где шевелится в пироге начинка,
Онемение искрит весенне
И прохожие ходят грачино
До падения и посинения.
В испепеляющих лучах закадра
Тянется бесконечная лента.
У апокалипсиса я - квадра.
У ладони я - пента.

28-29/II/24

Грибище малюсенькое, башенка высоченная,
неуловимая местность пересечения.
Рассечение.
Лезвие умеет показать в разрезе
всё, что не видно по-трезвому.
Лезвие.
Оно умеет показать в отражении
всё, что соскакивает в не то положение.
Драже.
И выбор очнуться из матрицы, встать из гроба,
превратиться во что-то такое, чтобы...
Хоба!
Неуловимый крест-накрест опознавания
себя в контексте того, что правильно.
Оправдание.
Неуловимая местность пересечения
туманится под пеньками, чувствами и значениями.
Свечение.
Светлячки из грибища ползут на башенку.
Зеленью загорается маяк погашенный.
Кажется.

1-2/III/24

Однотитечность

Была у человека одна титька. И он ей был горд. Вернее не ей, а её уникальным количеством. В иерархии его идентичностей однотитечность стояла очень высоко. Окружающие обычно на это молчали. Или намекали, что гордиться количеством титек — очень тупо. Или прямо говорили, что гордиться можно только двумя, а одной никак невозможно. Да, они ещё и подрались потом эти окружающие, когда окружили одновременно. Однотитечный человек выбрался из под завалов мутузящих друг дружку спорщиков и пошёл курить. А по дороге заметил, что титька уже не одна. Что на полпути ей составила компанию вторая такая же.
Что такое? Человек был в недоумении и разочаровании. Сигарета в рот не лезла. А серые небеса с наслаждением давились дымом заводских труб.
Человек думал и думал: какая же у него теперь идентичность? Двутитечный? Или это вообще не важно и надо придумать что-то другое? Любитель кактусов, рыбак по сомам, сборщик мебели? Но ничего не подходило. Потому что смысл же был не в титьке, а в её уникальном количестве.
Когда человек вернулся к окружающим, они уже пили чай вокруг костра и весело беседовали о гражданской войне. Никто не обратил внимания, что он теперь не однотитечный.
— Ты кто вообще? — крайний окружающий повернулся, вглядываясь в темноту.
Похоже, человека даже не узнали. Обычно он сразу назывался однотитечным, а теперь просто молчал. Вот его и не узнали.
— Я бывший однотитечный, — ответил человек.
Окружающие загудели: «В смысле бывший? И что, бывший? Все мы тут бывшие. Это ни о чём не говорит... Бывшие молодые, бывшие здоровые... Некоторые атомы — бывшие в Цезаре… Мусор Вселенной…»
— Ну а сейчас-то ты кто? — сфокусировал общий вопрос крайний окружающий.
— Не знаю,— ответил человек.
Он и впрямь не знал. Но окружающим это не понравилось и они его избили. Чтобы знал. А потом подрались, потому что некоторые отказывались его избивать. В общем, костёр догорел, а рассвета всё не было. И не будет. На том и кончилась эта печальная история.

29/II/24

несовершенство

топор, но
топорно:
топ-орно
то порно

20/II/24

потрясение
трясу весной весенне
оттаивается отсеивается
пока настукивают со дна
где вишнёвая тина одна
из потока в поток
прыгать масток
из порток
на мосток
сматываясь в шматок
полноты бытия
и оря зияй
что за уклад такой
в подземный покой
подвздошный накой
как варёная колбаса
перевязанные чудеса
дегустация вин и стыдов
прокрастинация штанов
дрейф куда глаза
обгладывают пейза
жизнь ну такая смерть
ну такая жизнь
ну такая смерть
ну такая жизнь
ну такая весть
ни скопить ни съесть
ни пустить в обход
палат мер и весов
что ни меряй а всё слов
но неподдерживаемый код
не влезающий в кузовок
разрастающийся шматок
бытия
весны
потрясения

6/III/24

I
Пружина разжимается
и растёт в объёме.
Губка разжимается
и захлёбывается.
Кулак разжимается
и перестаёт быть.
Пружина и губка в кулаке
растут, захлёбываются,
кулака нет.
Только ладонь,
пористый кусок (утонул)
и спиралька (утонула).
Всё разжалось.
Створки открылись,
и покатилась жемчужина.
Челюсть ослабла,
и вывалилось слово:
Вода.

II
Чешется мысль о дерево видов.
Ну и видок у еë лицевой оболочки,
когда в дерево бьëт молния!
Всё сделано в лучшем виде -
чистый видовой шовинизм.
Привычка делать вид,
что всё в порядке,
прикуривает от горящего тела.
Если на выжженном поле
ни деревьев, ни дверей, ни эха,
то уже всё равно
не аукнется.

III
Взъерошенный попугай улиц
повторяет и повторяет
разбрызганный бинокулят перспективы.
С поверхности мягкости
на глубину резкости
падают хлопья весеннего снега.
Разделочная поверхность резкости
поджидает глубину мягкости.
По одну сторону
слово Вода и покатилась жемчужина,
по другую - ничего не аукнется.
А тут
светофор мигает жёлтым
бесконечно.

9/III/24

Шныряют закоулки
по людям в капюшонах.
Они такие гулкие,
шуршаще отрешённые.
И дёргаются брови,
как жёлтым поворотники.
И фарами коровьими
глядят из подворотинки.
И даты пробегают,
наддаты пролетают,
поддаты проползают.
Копытными ногами.
Крылатыми цветами.
Коньячными слезами.
Стена сползает медленно
по человеку бледному.

История
Ничему
Никого
Никогда не учит.
Апокалипсис тащат
Четыре чучела.
Одно чучело - матка,
Остальные так, для порядка.
Полыхает господин макабр,
Шурша бумажными жабрами
В придонных слоях атмосферы.
Оторви и съешь символ веры.
Оторви и съешь его первым.
Шум, гам, нам, там, бам,
По всем плоскостям, новостям,
Сухожилиям, хрящам, костям:
Или видимость ноль.
Или всë видимость, ноль нутряной
Обнулëнный и обнуляющий,
Предлагающий игру в ящик,
Катающий шары щëк
По родине, и ещë, и ещë, и ещë.
Вкатывая еë
В слои блинов и насилия.
А она
Всë равно
Пульсирует.

18-19/III/24