Кругом веселье и фуршет,
и тамада рисует вилкой
кого-то в воздухе, лучами
под ним расходятся столы.
И где-то слева полыхает
солёный помидор лица -
надтреснул. Или показалось.
И где-то справа над селёдкой
нависло мегадекольте,
в лучах приветливо качаясь.
И дева, по стене разлившись
двумерной статикой, блестит,
как будто краска запотела
от лицезрения танцпола,
где в духе полной деконструкции
перемешались части тел
с червями радостных движений.
Расходятся круги теней,
как будто капнули в ничто
коктейлем водки и салата.
Всё веселей и веселей
вокруг становится, за плечи
друг друга трогают, кричат,
кивают так, как будто слышат.
Глядишь в разъехавшийся фокус,
а на стене не дева - утка
с огромным глазом осьминога,
а за помятым тамадой
стена дрожит и, отслоившись,
чуть-чуть показывает нечто.
Слова, пузатые слова,
вплетённые в казармы музык,
неповоротливо повторны,
до исступления тупы
и от того - ещё прекрасней.
Патриций в сказочных одеждах
(насколько это можно видеть)
гнусаво хрюкнув в микрофон
гетеру дёрнул за бретельку.
А на стене не дева - лодка,
конец которой исчезает
в тумане ломаных кривых.
Веселье всё плотней и гуще,
и звук сливается в гуденье,
за тамадой стена отходит,
а на другой - уже не дева,
не утка, и не лодка даже,
а что-то пахнущее глиной
(стрекочет рваными щелчками,
шестое чувство - в пополаме).
Пойду попробую наощупь...

16/III/20

Астронавт с космонавтом сидели
и показывали руками -
кто в желанную цель, кто в зацель,
мимо глыбы молчащего камня,
что с пелёнок Луной казался.

Заплутавшие космы идеи,
астры перебродивших плазм -
всё равно скреплены форзацем.

Чу... С обрыва Земли слетели
звездолётчик и миролаз,
направляясь - кто в цель, кто в зацель.

25/III/20

Жизнь коробка

Жил коробок.
Без рук и без ног.
Ногтей, соответственно, не грыз.
Спичек - не берёг.
Из боков давал высекать искр.
В братской могиле своих нутрей
лежал, серой благоухая.
Становился пустей, мягче, мудрей -
жизнь коробка такая.

8/IV/20

Если дома не все, то внутри оставаться опасно.
Если дома не только лишь все, то опасней и жутче...
Утекать! Словно плавленный сыр, словно лживая басня,
словно злое, усатое, щель узнающее жуче.

Как унылых царей беспробудное кровосмешение,
простирается вширь из палаты ума выдворение:
я бегу в Зазеркалье, как бешеный кролик с мишенью,
по пути наступивший на рыбное выдр варенье.

18/IV/20

расслабленная
левитирует над блюдцем миндаля
раскоординированная ласточка радости,
словно мозжечок её повреждён
и порхание обречено оставаться зелёным,
как столетняя агония дерева.
смотреть больно
на витки надминдального,
расслабленного, раскоординированного,
обречённого оставаться зелёным,
радостного порхания.

25/IV/20

Альвеолы темноты раздуваются, как щёки
мирового антипожара,
я бы над этим поржал, но
улыбка - жабры,
за которые можно поддеть и вытянуть
на свет, похожий на божий,
но божий ли? божий ли?
Скукоженные ремешки фонарей
врезаются тьме поперёк ноздрей,
и я украдкой краду
терминатор,
границу в двойном аду.
С балкона, изнутри самоизоляции,
или снизу, у ржавой помойки,-
всё требует искусственной вентиляции,
врачей, койки,
узкой, размытой, трепетно-серой прослойки,
основательного раздвига.
Обезглавленные трёхметровые деревья
обтекаются ветром: ужас как романтично.
На покрышке голая, в перьях,
с пьяной улыбкой сидит интрига.
Говорит: "Я птичка! Я птичка!"

2/V/20

Скользкая бледная глина дождём посыпана
И ноги на ней расползаются в разные стороны,
И руки на ней машинально лепят прекрасное.
И пар поднимается лесом, прозрачность зыбкая,
Пречёрная гусеница яму жрёт - похороны.
И много чего ещё происходит разного.

Из мутной молочности солнце выходит, кланяется,
Трясу волосами и тоже в ответ кланяюсь,
Косясь на собаку, свернувшую хвост в крест,
Косясь на лужи, клепающие клоны лица,
Шлёпая боком, как медленный пьяный гусь,
И зная: пречёрная гусеница всех поест.

8/V/20

Лист фигов

Состояния этого листа находятся в суперпозиции.
И зелёный, и белый, и живой, и мёртвый,
и скрывает, и раскрывает. Одним словом - фигов.
Царапаю на нём слова, распарывая швы капилляров,
пытаясь распаковать сакральное.
Впускаю его, чёрное по капле, как засвет на плёнку,
на белое поле листа - пущай погуляет.
Сорвать или вырвать? Сорвать или вырвать?
Всё больше чёрного на белом, а я думаю - недостаточно,
и сливаю кровь в больших, намного больших количествах.
Лист вянет, но наливается чернотой,
готов отвалиться, и отяжелел, как свинцовая пластина,
закрывающая важные органы духа от радиации усреднённого.
Вот и слова уже не разобрать -
закономерное исчезновение смысла при злоупотреблении оным.
Зато теперь точно (?) сползает, открывая твои розовые страницы,
и улетает в окно записанным дочерна письмом к неопределённости.

8/V/20

шевелятся в омуте верха
рогатые черти ветвей,
и в чаще, под складками эха
мурлыкает сонный ручей.

и сосны, горячие сосны,
и горькие чары смолы,
и птицы-иголки - соосны
безадресной мантре молитв

о нас в холистической пене,
огромных глазах стрекозы,
заглядывающих в омертвение
и лопающихся в пузырь

безудержного ландшафта
с неоновым светом травы,
смеркающегося в шаткость,
смеющегося навзрыд.

прекрасное лезет далёко
сквозь горькие чары смолы.
смещается внутренний локус
на то, что молитвы малы.
слова и модели малы.
дела и недели малы.
квадраты, овалы малы.

большие - только стрекозы.

12/V/20

Распухший слоноподобным зерном,
Растягивает марлю сознания
Уродливый образ,
Красный стоглавый росток
Прорывается наружу, смотрит по сторонам
Набухшими фиолетовыми шишками,
Заглядывает в списки исторической необходимости,
В братско-сестринские костлявые ямы,
В дырки зубов ритуального каннибализма,
В сочные раны, зашитые червями ошибок,
В презервативы не по размеру
Для регулярных сделок с публичной совестью.
И понимает, что не такой уж он
И уродливый.

13/V/20

Пинцетом выцарапывать окружность,
И циркулем цеплять мелкопредметики,
Чтоб в этот круг дрожащими руками
Их занести и сбросить, как сухой,
Рассыпчатый, набитый горб, слоями
Сложившийся, в сопении, в нагнутом
Бессильном положении вещей
И трепетном внимании к деталям.
Пущай они - предметики - летят,
И скачут в круге, умирают в круге
И, в круг соединившись, остаются
Большим куском бесцельного предмета,
Какой и обозначить неприлично.
Пинцет и циркуль. Циркули-пинцеты.
Крути-верти, а инструменты эти
Прекрасны, чтоб тащить и непущать.
Да так, что в лязге новых рокировок
И безответной яростной работы
Зацепят и слоистые горбы,
Рассыпят и засохшие горбы...

17/VII/20

Овощи, овощи! Продаются овощи!
Вещные, обросшие корками труда!
Для кусанья - корни, целованья - мощи,
Прозябанья - ровные длинные года.
С хрустом за щеками и с Христом за пазухой,
И с царьком шарманочным в люльке головы,
Где вы, покупатели? Обмелели насухо?
Или оглянулись на обугленные пальцы хвощей,
с которых ветер сдувает запахи облапывания настоящего мира,
на полусогнутые тончайшие душонки избушек,
дрожащие мембраны холода, между которых крутятся сухие листья...
Культурные слои, расслаиващиеся в небо,
в неокортекс, в расползание панорамы столкновений и противоречий...
...Впервые?

29/VII/20

плитка облаков - кукольная укладка,
застенчивой кроны паров купол,
с него протекает тайнописью, украдкой,
из пупа неба в нутро земляного пупа

космическая каузальность, субатомная казуальность.
и смотришь - грибы полезли,
и черви на них позарились,
и жизни блестит болезненное лезвие.

для быстрого рассекновения,
расчленения на пустое, порожнее и комок творожный.
остаточное благоговение
разгоняет пружину в коже.

и пружина выправляется пилой-экспонентой,
или это лишь кажется изнутри глядя,
сгрызть её кровавые заусенцы - это
не хватит никаких зубок, дядя.

перепутавшее верх с низом гестапо держится ради
ещё минуты на взлёте, фальшивом взлёте.
или это лишь кажется снаружи глядя...
но все вы умрёте,
все вы умрёте.

29/VIII/20

Побежала за поездом песня,
Тормозная невидимка, пресная,
Пробирающая дрожь металла
За последним вагоном побежала.

За последним вагоном подотстала,
Обволаканная слезами, старая
Чевенгуристая песня
С католическим крестиком,
С одиноким оркестром.

Я схватываю её завывания,
Как парад небесный, как наковальню
В котловане,
Крайние завывания.

Крайний - не значит последний,
Но - бублик на дырке среднего.
Исследую, как очередь-перевёртыш -
От шпрот к разрыву коллективной аорты...

Поезд выворачивается, или песня
Скользнула вперёд? Весело
Гремят литавры да трубы, да хора вой
Ширится ударной волной -

В край, опосля, впервой.

15/IX/20

Медленной дороги полуфабрикат
На земле вечерней родины распят
Бочками-катками, скрипами сапог,
Давящим туманом у корявых ног.
Ты куда кладёшься, твёрдая змея?
Под тобой чернеет прошлого земля,
Над тобой сереет мутная судьба,
Да и ты смеёшься, гнусная губа.
От угла к углищу, протянув привет,
Корчишься, змеище. Только дудки нет.
Заклинатель помер, спился дирижёр,
Но твоё шипенье до сих пор свежо.
От угла к углищу едет пассажир,
У него в глазищах угасает жизнь -
Трогает усами пальцев желтизну
И глядит ужасным взором на страну.
Локтем ощущая - тоже пассажир,
В потной мятой коже угасает жизнь,
Но вполне возможно, спрятаны в очках
Мысли лишь о шпилях и о новичках.
Впереди - затылок, тоже пассажир.
Из него мыслишки убегают вширь,
В тошноту ироний, в искренности гнёт.
Пассажирищ этих пустота жуёт.
Пустота дороги, параллельной злу,
И кривой ухмылки от угла к углу.

16/IX/20

Раздеваю капусту.
Первый лист - грязная свинья -
Хрюкнул в отрыве,
Так что мухи вспорхнули с деревьев.
Второй лист - жухлый и разложенческий.
Осенняя слизь.
Третий - в чёрных веснушках,
Четвёртый - в чёрных веснушках,
Пятый в чёрных веснушках.
Восемьдесят четвёртый в коричневых веснушках.
Дальше - твердолобая белая кочерыжка,
Простыня, прущая хлоркой,
Врубленный посреди дня прожектор,
Зимняя пустыня вокруг Свияжска,
Верхний мел,
Нижний мел,
Сингулярность.

27/IX/20

Булькнули, как лужа,
Тёплые деньки.
Здравствуй, мама-стужа,
Мы - твои сынки,
Северные цапли
С лицами о том,
Как башнеет Татлин
В небе голубом.
В шиворот дворовый
Жаться нам с руки.
Здравствуй, мир-корова,
Мы - твои сырки!

29/IX/20

аты-баты, шли откаты;
враг на пороге!

от заплаты до заплаты;
у врага не те боги!

от браслета до браслета;
у врага не те ноги!

от завета до завета;
неверие - путь инфовойны (сатаны)!

где заветы - там откаты;
руки сатаны (инфовойны) длинны!

где браслеты - там заплаты;
корни жрёт етицкая сила!

где разведки - там засады;
сомнения - путь к зоофилам!

затыкаешь уши и ждёшь...

ждёшь, когда белыми хлопьями осядет шум,
очень молодые люди слепят шумовика...
как червяк из пореза, выкатится корона.

1/X/20

- Все умрут,- кричит творец,
Подпирая свой торец.
- Не дай бог,- кричит толпа,
Завалившись на попа,
- Опа, опа, опа-па,
Всё поставим на попа!
Даже серенький волчец
Не укусит за торец!

6/X/20

Сахарная полынь - утренние дымы,
Светятся изнутри лужи, дома, столбы,
Лёгким мазком в туман втянуты будто мы,
Длимся там, прознаём светлое будто бы.

Горькое ромашьё в длительном рукаве
Сыплется, как цыплят броуновский пробег.
Я по траве, и ты тоже да по траве.
Светятся пауки. Светятся, хоть убей!

Глянем за слой грибов, мха приподнимем плед,
Вкопаны будто мы, странные будто бы,
Нет никого вокруг, только дымящий свет,
Руку не отнимай. Чувствуешь быть?

6/X/20

В тыквенной голове
Мыслей дрожит огонёк.
Ужас какой-то.

..

Опрозрачнели тополя.
Приложив кальку к небу,
срисовать солнце.

..

Мухи уснули.
Слабоваты гудки паровоза,
раскочегарить никак.

..

Унылая пора,
Очей разочарованье.
Плагиата кусок.

..

Лысину щекочут усы.
Матрёшка ищет шкуру себе
на вырост.

..

Торт облизала
наглая глупая кошка.
Коржество!

1/XI/20