Одна бабка сказала:
не покидайте вокзала.
Там под лестницей у туалета -
пакет с порошком вечного лета.
Порошок очень горячий
и не тонет ни в чём, как мячик.
В целом ведёт себя странно,
как указательный палец в голубом сале вокзала.
Другая бабка сказала
таинственно и туманно:
под лестницей у туалета
лежит маленький томик лета.
Чистого, вечного лета, без паспорта и билета.
Вот и в зал ожидания лаковыми глазами
смотрят стрекозы. Я тоже замер.
Краска лупится с лестницы и ведёрка,
где лежит пакет с порошком восторга.
И над озером лиц солнечная громада,
размазанная по ним, как помада.
Берите!
Никому не надо.

Психогеограф Глобус обошёл,
и стало хорошо, когда хорошо.

Лепится случайный маршрут:
и нелепицы щёки себе нажрут.

Путешествие клубчисто - светлый лик
поднимается, как екб-снеговик.

Диктатура простых путей
распадается на глаза в темноте.

Уякорённость к чёрту, и в путь,
чтобы оказаться тамь, а не туть.

Подбинтая мумия
Сохнет по небу.
Мирный протез не работает?
Возмож, но:
Ветка - это не протез,
Вмешатель для хирургического
Сам должен быть вмешан.

Испорченный телефон -
очень долгая и скучная игра по итогу.
Голову продувает наклон
оси слова "бог" к богу.

Почему очень творческое переосмысление
и буквальное толкование
в пределе - одно и то же явление,
примерно как дать дубу и утонуть в ванне?

Почему фокус внимания
направлен на дешёвые фокусы,
пока проходящая через толпу обезьяна
дарит первой учительнице флоксы?

Похоже, сквозняк очень сильный
и распирает присваивать чужие слова
смертельной тоске по ржавой могиле,
никогда не дающей правильного ответа на дважды два.

Похоже, что привлекательные скелеты
используются как белые перчатки.
Чтобы прятать туда окровавленные руки и напевать куплеты
о солнце, родине и всеобщем счастье.

Иешуа звал преодолеть страны, а Карл звал преодолеть классы.
Призывники первого поняли, что надо убивать за величие нации.
Второго - что надо умирать за гордость классовую.
Главное, сохранять границы и не меняться.
Вроде бы именно так и советовали Иешуа и Карл
не делать.

Толкнул плечом косяк
и он сдвинулся,
как и стена,
как и дом, как и город,
как и страна, и планета.
И началось - как знать почему? -
слюноотделение на опасную фугу,
на опасную диссонансную фугу,
которую я не вижу,
которую я не слышу,
которую я не представляю.

12/XII/23

Огонь идёт по снегу босиком
И прилипает к жизни языком,
Когда, перемахнув через перила,
Ворона каркости на озеро летит,

Когда, проткнув приплюснутый мандраж,
Спускаешься на цокольный этаж,
Где скомканы в одно тоска и сила,
Искусство, тошнота и аппетит.

Когда над снегом озеро летит
И в ухе что-то щёлкает плетьми,
И хочется развёрнутую карту
Наткнуть на прут, пожарив на костре.

Ворона оставляет колею
И прогревает в мире полынью.
Быстрее озера и снега только кратность
Ума уму. А небо всех быстрей.

улица орхидей
тянется, будто кот,
длинным хвостом в воде -
вязкий песчаный склон,
сбивчивая река,
солнечные шаги,
улица орхидей -
вкрадчивые бока,
серых руин изгиб.
дерево из песка,
волос из волоска,
голос из колоска
резок и насеком,
хобот стальной суёт
в телефонный экран,
переползает в ладонь,
он уже там,
под кожей...

Эскапо-натюр

Выгорание - переболь со светом,
Потому что поэтому.
Запивая пепел повестки дня,
В лес вклеясь, встроясь
По колено, а то и по пояс,
И пальцы, и уши наперевес.
Сзади трясётся кровавый фон.
Впереди - интеракцион,
Символьная солярка, обволакивающая меня.
Сцепление с ветками. Лес.

Падает снег,
А баш на башня из слоновой кости встаёт.
Бег равен скрыться плюс бег.
Разрушаться склей в склей,
Смотреть, как зеркало растекается по краям,
А вода становится твёрдой.
Огибая припухшие губы ям,
Становясь добрей, разнородней, зверей,
Ударяясь о солнце мордой.
Кто я этот? Такой? Тот?

Угол парения равен углу отвержения,
Отвердевания, утверждения
Или победного поражения.
Лес - на раскопки, осколки,
Шишки, штришки, иконки, иголки,
Шпанцирь и штанцирь, гелиометрические фигуры.
Трубчато прогрибать в зелье лесного эха.
Змеи границ клубятся,
Словно их землю яростно курят.
В чугунном чане
Сглаживания и умолчания
Плавают запах запястья,
Цветы, орехи.

Разбалтывается замкнутая фигура,
Словно её тень медленно курят.
Свечение в оправе волнистой.
Плавает запах запястья.
И нежные поверхности, листья.
За шторками пробой кукушки.
В лес. Наперевес пальчики, ушки.
Скрежещет фона разинутая пасть,
Галлюцинирующий фатерлянд.
Внутри же - язычки гирлянд.
Лампочки красные,
Синие лампочки,
Вы такие классные,
Вы такие лапочки!

Выгорание - переболь со светом.
Огибая припухшие губы ям,
Растекаться по их краям.
Впутаться волосами в обледенелые ветки.
Кто я этот?

Пунктир внимания, мигающее я,
И взгляд, перебегающий дорогу
На красный свет безумного заката.
И мы, налитые в натянутый масштаб.

Хрустят следы, и трескаются лица
Улыбками, осколками оскалов,
Изюминами длинных удивлений.
И валит пар, тяжëлый, как добро.

После вопросительных знаков
И перемноготочий -
Звенящий знак согласия,
Омерзительный запах
Химической точности
И масло масляное.

Терпение нестерпимо.
Складывается и сложится
Из гроздей гнева и клубней краха...
Отчаянная экстропия.
Непререкаемая всевозможность.
Непримиримая сатьяграха.

Сказка об Иване и том самом стишке

21/XII/23

Западает чëрная балаклавиша,
за которой гудящая барокамера
с бесконечным числом исчезающе малых ангелов
на кончике пришьющей иглы.
На фоне растущих объёмов теряются площади.
Скачет демон на крокодиле.
Куда-то мы угодили,
В какие-то перья мглы.
Мшистые сапоги лесничего
топчут абстрактный предмет.
В ничего только край ничего.
В бесконечности края нет.
Видимость маргинальна -
отражает столкновение сред.
Промежная впалая тьма.
Выпуклый крайний свет.

Маякни нам, конец, когда.
На воротах блестит слюда.
И сюда и туда - слюна.
Выделяет еë страна.
И в колодцах тоскливых глаз
Застревала она не раз.
Неразборчив еë рецепт -
Петли, шпалы, заборы, цепь
Или пальцы, трава, узор,
Снегири и вокзал узлом.
Лихорадочный скрип гробов,
Сетевые круги грибов.
В ожидании рта холодец.
Маякни нам когда, конец.

16/I/24

Крокодиловыми слезами
В гильзу наплакала крыса,
И вялый цветок разложился
На бухты-барахты.
Пригорает розовая пена,
Качается датая отмашка.
Горькие травы умяв,
Нервная прикусь губы.
Изменение наицзинькано,
Но наизнанку рубашка карты.
Летят окорочка машин
В свинцовых облаках.
Спрашивается: а чего?
Отвечается: да.
Коррида под маринадом -
Бычару бесят свои же глаза.
Всë им топаньки и тапаньки.
Всë им по зубам и в печень.
Да это, походу, на спор всë?
И какой-нибудь ещë взвить
Мемный тезис или прожект...
Мы понимаем. И они тоже.
И с любовным романом в руках,
Из обзоров Дениса Чужого,
Все действующие лица
Полыхающей мизансцены
Укоризненно кончают головой.

17-18/I/24

Войлочный валик стирает мазки и пятна
И натирает блестящее метатело.
Жмутся зрачки от искрящих его ворсинок,
Передвигая предметов 2d отбросы.
Птицы летят. За ботинком следит ботинок.
Передвигаю внутри тишину вопросов,
Полузаметив: что-то в кормушку влетело,
Клюнуло сало и выбежало обратно?

Перетасовочным ветром рефлексов, рефлексий
Пыхают искры, чернила и бледные щёки.
В этой колоде со сдвигом полно сюрпризов.
В этом я более, чем уверен, но это не точно.
Клюнуло что-то в кормушку, прозрачный признак
Того, что окно запотело, зрачок окончен,
Или январский голод пришёл и ёкнул,
Или контакты матрицы съела плесень,

Или я раздвигаю внутри пелену хотенья,
Смешиваясь со снегом, спутывая всё обратно.
Рефлексы, рефлексии, спазмы краëв и между.
Рыхлой тропой за ботинком следит ботинок.
Хмурые люди проходят в парадных надеждах.
В точный зрачок и кормушку метнув искринок,
Войлочный валик стирает мазки и пятна
И натирает блестящее метатело.

мелодия камень ящерицы
пригретой зелëной под мох
гудящий геоглиф свысока
смотровой башни осколок
закопчëнного стекла как срез
молчаливой крови и плен
обнаруженных папоротников
рябь скрывающая кивсяков
сон заворачивающий ядро
нераскусимое на зуб
непопадание холода
в поперхнуться туманом
и отразиться в болоте неба
стреугольничавшим
аккомпанементом шару
длинные длинные посадки
занозы полные птиц
перелетающих с

Стакан наполовину капсула времени,
Вскрытая венка канала памяти.
Двенадцать пустых стульев, соль,
Мясорубка вцепилась в стол.
Крошки чипсов, иные продукты вредные,
Обглоданная ширь разъятия,
Свечка ввинчивается лисой
В его распластанное лицо.

Задымчивая даль -
Позëмная волна.
Холодная, как сталь,
Свина, как отбивна.

Как рук тревожный сцеп,
Дурманит и горчит,
Как проступ на лице,
Как в мозге микрочип.

Мокнëшься в эту гарь
По самое по всë:
Космическая даль,
Укромный чернозëм,

И губы ищут губ,
И руки ищут рук.
О, вознесенье в куб.
О, погребенье в звук.

Крот - в подземном переходе,
Бобр - в подводном переплыве,
Выверт - в камере-обскуре,
Голос - в лунной голове.
От просодий до пародий,
От улыбок до уныний
Псиной пахнет жизни шкура
И на ней сидит репей.

Само

Пустая коробка жука
уносится сквозняком.
Как волна по струне,
натянутой меж дворами.
Жук отсох, как ничья рука.
И звенит во храме.
Что по ком?
Я не.

И лежат во звуке
заколдованные детали
аппаратов, конструкций,
потоков и срезов.
Перманентно светает,
локти тьмы трутся
и поблëскивают кукиши.
Всë само. Вот прям безо.

Череда самоходная -
перегиб, перелом, разворот.
В киселе без дэ,
как страна по волне.
Как сверчок, неуместный вполне,
и сгущëнный народ,
говорящий угу, вона чë
и тоскливое длинное мдэ.

Очень, очень само
в совершенно любое ого.
В бурый адреналин.
В белый окситоцин.
Я меняюсь лицом,
отпечатанным в глине.
Не ухватишь концы,
даже если легко.

7-8/II/24

Горизонты шерстяны,
словно окна со стены,
смотрят остро, смотрят косо,
смотрят без вопросов.

Свисает красной нитью
желание обледенить её.

В кругу влюбленья всё вокруг,
и этот круг слегка упруг.

Под солнцем ледяная корка.
Я - ласка. Ты - норка.