улица стоит и гудит
под нос -
серый андроид
трансформаторной
будки.
квадратные конечности поджала,
железная,-
лети нам в уши
монотонный нойз!
в каждой шутке есть доля жуткая,
но в страну всыпали натрия бензо-
ат.
"не влезай, убьёт" -
написано везде,
где можно написать
и где в уме щёлкает.
зря написали.
и так не влезает.
руки троллейбусов к небу воздеты,
народ угрюмо набивается
за щёки,
держится,
настроение хорошее,
но не банзай...
не банзай...

26/I/22

за прогалом, за просветом -
чуть подальше - тоже стены,
стены, серые, как слепок,
склепы душные, дискретные
антирастения.

рухнут? рухнут ли? не знаю.
но смотрю - за поворотом
провода в меня вонзают
и толпой смеётся кто-то,
топает.

из любых, случайных, прочих
в электрической цепочке
выбивают многоточия,
жадно прыгают на почках.
полчища...

стены, скрученные в стены,
тени, скученные в сроки,
боль, завёрнутая в цельность,
пенза, скомканная в окрик.
в окрик.

15/II/20

В одной руке - картошка, в другой руке - матрёшка,
в третьей - водочка, в четвёртой - воевали.
Куда без этого русской Кали?
Куда без этого русской Кали?
Горячая картошка, слоистая матрёшка,
разбавленный этанол и мы победили -
четырёхрукий экзоскелет русской идилии.
Какой русский не любит быстрой
езды по спине родных понятий ребристой?
Надеюсь и уповаю, что не будут выпотрошены
символы веры не лыком шитые.
А то ведь набьют словами рот до отвала:
раньше, когда ещё не существовало
картошки, водочки, матрёшки, победы -
выходит, нерусскими были деды?
Или, что ещё хуже, в прекрасном далёко,
для которого семь вёрст - не крюк,
может возникнуть, аж сердце ёкает,
намного больше исконно русских рук.
То есть нынешняя русская Кали -
не русская вовсе, а мы и не знали.

15/II/20

Лопнешь - и не было,
ни зёрен, ни плевел.
Ник Лэнд замещает Эволу...
Covid-19 - эболу...
Замечаю - смеркается,
высмаркивается красавица
упадка. На пьедестанцию -
взобрался, отъехал в панцирь.
Нависла чумная врачиха,
брызжет рикошетом чиха,
ударения переворачивает,
нарастает фибоначчиево,
оттягивает голову.
Полу-зверь, полу-вещь, полу-...
Ник Лэнд замещает Эволу...
Covid-19 - эболу...

3/III/20

Соты - маленькие дупла в щуплом дубе восковом,
Медоносят дяди-дятлы и качают головой,
Где на тонких длинных ножках разболталися слоны
Исчезающих в пространстве неприкаянных мозгов.
И в лесу беззубых дырок понапрятан птичий зуд.
Мы рукой ему помашем и, возможно, пропоём
Стрекозой по красну лету, оглянуться не успев,
И седой зимы закатим белый шарик за глаза.

6/III/20

Шумит полночная плотина,
Пожар, толпа (или в ушах лишь).
Отвратно, но не отвратимо
Себя услышишь и ужалишь:

Ничто не ясно. Дела хорда
Тропой отпущена лопушьей.
Бубнишь у двери "ходор", "ходор",
И Ткач развешивает уши

Где рвы, заполненные рыбой,
Где небо, съеденное мглою,
Где ветра тёплые нарывы
Вздыхают, плавятся и ноют.

10/III/20

Кругом веселье и фуршет,
и тамада рисует вилкой
кого-то в воздухе, лучами
под ним расходятся столы.
И где-то слева полыхает
солёный помидор лица -
надтреснул. Или показалось.
И где-то справа над селёдкой
нависло мегадекольте,
в лучах приветливо качаясь.
И дева, по стене разлившись
двумерной статикой, блестит,
как будто краска запотела
от лицезрения танцпола,
где в духе полной деконструкции
перемешались части тел
с червями радостных движений.
Расходятся круги теней,
как будто капнули в ничто
коктейлем водки и салата.
Всё веселей и веселей
вокруг становится, за плечи
друг друга трогают, кричат,
кивают так, как будто слышат.
Глядишь в разъехавшийся фокус,
а на стене не дева - утка
с огромным глазом осьминога,
а за помятым тамадой
стена дрожит и, отслоившись,
чуть-чуть показывает нечто.
Слова, пузатые слова,
вплетённые в казармы музык,
неповоротливо повторны,
до исступления тупы
и от того - ещё прекрасней.
Патриций в сказочных одеждах
(насколько это можно видеть)
гнусаво хрюкнув в микрофон
гетеру дёрнул за бретельку.
А на стене не дева - лодка,
конец которой исчезает
в тумане ломаных кривых.
Веселье всё плотней и гуще,
и звук сливается в гуденье,
за тамадой стена отходит,
а на другой - уже не дева,
не утка, и не лодка даже,
а что-то пахнущее глиной
(стрекочет рваными щелчками,
шестое чувство - в пополаме).
Пойду попробую наощупь...

16/III/20

Астронавт с космонавтом сидели
и показывали руками -
кто в желанную цель, кто в зацель,
мимо глыбы молчащего камня,
что с пелёнок Луной казался.

Заплутавшие космы идеи,
астры перебродивших плазм -
всё равно скреплены форзацем.

Чу... С обрыва Земли слетели
звездолётчик и миролаз,
направляясь - кто в цель, кто в зацель.

25/III/20

Жизнь коробка

Жил коробок.
Без рук и без ног.
Ногтей, соответственно, не грыз.
Спичек - не берёг.
Из боков давал высекать искр.
В братской могиле своих нутрей
лежал, серой благоухая.
Становился пустей, мягче, мудрей -
жизнь коробка такая.

8/IV/20

Если дома не все, то внутри оставаться опасно.
Если дома не только лишь все, то опасней и жутче...
Утекать! Словно плавленный сыр, словно лживая басня,
словно злое, усатое, щель узнающее жуче.

Как унылых царей беспробудное кровосмешение,
простирается вширь из палаты ума выдворение:
я бегу в Зазеркалье, как бешеный кролик с мишенью,
по пути наступивший на рыбное выдр варенье.

18/IV/20

расслабленная
левитирует над блюдцем миндаля
раскоординированная ласточка радости,
словно мозжечок её повреждён
и порхание обречено оставаться зелёным,
как столетняя агония дерева.
смотреть больно
на витки надминдального,
расслабленного, раскоординированного,
обречённого оставаться зелёным,
радостного порхания.

25/IV/20

Альвеолы темноты раздуваются, как щёки
мирового антипожара,
я бы над этим поржал, но
улыбка - жабры,
за которые можно поддеть и вытянуть
на свет, похожий на божий,
но божий ли? божий ли?
Скукоженные ремешки фонарей
врезаются тьме поперёк ноздрей,
и я украдкой краду
терминатор,
границу в двойном аду.
С балкона, изнутри самоизоляции,
или снизу, у ржавой помойки,-
всё требует искусственной вентиляции,
врачей, койки,
узкой, размытой, трепетно-серой прослойки,
основательного раздвига.
Обезглавленные трёхметровые деревья
обтекаются ветром: ужас как романтично.
На покрышке голая, в перьях,
с пьяной улыбкой сидит интрига.
Говорит: "Я птичка! Я птичка!"

2/V/20

Скользкая бледная глина дождём посыпана
И ноги на ней расползаются в разные стороны,
И руки на ней машинально лепят прекрасное.
И пар поднимается лесом, прозрачность зыбкая,
Пречёрная гусеница яму жрёт - похороны.
И много чего ещё происходит разного.

Из мутной молочности солнце выходит, кланяется,
Трясу волосами и тоже в ответ кланяюсь,
Косясь на собаку, свернувшую хвост в крест,
Косясь на лужи, клепающие клоны лица,
Шлёпая боком, как медленный пьяный гусь,
И зная: пречёрная гусеница всех поест.

8/V/20

Лист фигов

Состояния этого листа находятся в суперпозиции.
И зелёный, и белый, и живой, и мёртвый,
и скрывает, и раскрывает. Одним словом - фигов.
Царапаю на нём слова, распарывая швы капилляров,
пытаясь распаковать сакральное.
Впускаю его, чёрное по капле, как засвет на плёнку,
на белое поле листа - пущай погуляет.
Сорвать или вырвать? Сорвать или вырвать?
Всё больше чёрного на белом, а я думаю - недостаточно,
и сливаю кровь в больших, намного больших количествах.
Лист вянет, но наливается чернотой,
готов отвалиться, и отяжелел, как свинцовая пластина,
закрывающая важные органы духа от радиации усреднённого.
Вот и слова уже не разобрать -
закономерное исчезновение смысла при злоупотреблении оным.
Зато теперь точно (?) сползает, открывая твои розовые страницы,
и улетает в окно записанным дочерна письмом к неопределённости.

8/V/20

шевелятся в омуте верха
рогатые черти ветвей,
и в чаще, под складками эха
мурлыкает сонный ручей.

и сосны, горячие сосны,
и горькие чары смолы,
и птицы-иголки - соосны
безадресной мантре молитв

о нас в холистической пене,
огромных глазах стрекозы,
заглядывающих в омертвение
и лопающихся в пузырь

безудержного ландшафта
с неоновым светом травы,
смеркающегося в шаткость,
смеющегося навзрыд.

прекрасное лезет далёко
сквозь горькие чары смолы.
смещается внутренний локус
на то, что молитвы малы.
слова и модели малы.
дела и недели малы.
квадраты, овалы малы.

большие - только стрекозы.

12/V/20

Распухший слоноподобным зерном,
Растягивает марлю сознания
Уродливый образ,
Красный стоглавый росток
Прорывается наружу, смотрит по сторонам
Набухшими фиолетовыми шишками,
Заглядывает в списки исторической необходимости,
В братско-сестринские костлявые ямы,
В дырки зубов ритуального каннибализма,
В сочные раны, зашитые червями ошибок,
В презервативы не по размеру
Для регулярных сделок с публичной совестью.
И понимает, что не такой уж он
И уродливый.

13/V/20

Пинцетом выцарапывать окружность,
И циркулем цеплять мелкопредметики,
Чтоб в этот круг дрожащими руками
Их занести и сбросить, как сухой,
Рассыпчатый, набитый горб, слоями
Сложившийся, в сопении, в нагнутом
Бессильном положении вещей
И трепетном внимании к деталям.
Пущай они - предметики - летят,
И скачут в круге, умирают в круге
И, в круг соединившись, остаются
Большим куском бесцельного предмета,
Какой и обозначить неприлично.
Пинцет и циркуль. Циркули-пинцеты.
Крути-верти, а инструменты эти
Прекрасны, чтоб тащить и непущать.
Да так, что в лязге новых рокировок
И безответной яростной работы
Зацепят и слоистые горбы,
Рассыпят и засохшие горбы...

17/VII/20

Овощи, овощи! Продаются овощи!
Вещные, обросшие корками труда!
Для кусанья - корни, целованья - мощи,
Прозябанья - ровные длинные года.
С хрустом за щеками и с Христом за пазухой,
И с царьком шарманочным в люльке головы,
Где вы, покупатели? Обмелели насухо?
Или оглянулись на обугленные пальцы хвощей,
с которых ветер сдувает запахи облапывания настоящего мира,
на полусогнутые тончайшие душонки избушек,
дрожащие мембраны холода, между которых крутятся сухие листья...
Культурные слои, расслаиващиеся в небо,
в неокортекс, в расползание панорамы столкновений и противоречий...
...Впервые?

29/VII/20

плитка облаков - кукольная укладка,
застенчивой кроны паров купол,
с него протекает тайнописью, украдкой,
из пупа неба в нутро земляного пупа

космическая каузальность, субатомная казуальность.
и смотришь - грибы полезли,
и черви на них позарились,
и жизни блестит болезненное лезвие.

для быстрого рассекновения,
расчленения на пустое, порожнее и комок творожный.
остаточное благоговение
разгоняет пружину в коже.

и пружина выправляется пилой-экспонентой,
или это лишь кажется изнутри глядя,
сгрызть её кровавые заусенцы - это
не хватит никаких зубок, дядя.

перепутавшее верх с низом гестапо держится ради
ещё минуты на взлёте, фальшивом взлёте.
или это лишь кажется снаружи глядя...
но все вы умрёте,
все вы умрёте.

29/VIII/20

Побежала за поездом песня,
Тормозная невидимка, пресная,
Пробирающая дрожь металла
За последним вагоном побежала.

За последним вагоном подотстала,
Обволаканная слезами, старая
Чевенгуристая песня
С католическим крестиком,
С одиноким оркестром.

Я схватываю её завывания,
Как парад небесный, как наковальню
В котловане,
Крайние завывания.

Крайний - не значит последний,
Но - бублик на дырке среднего.
Исследую, как очередь-перевёртыш -
От шпрот к разрыву коллективной аорты...

Поезд выворачивается, или песня
Скользнула вперёд? Весело
Гремят литавры да трубы, да хора вой
Ширится ударной волной -

В край, опосля, впервой.

15/IX/20

Медленной дороги полуфабрикат
На земле вечерней родины распят
Бочками-катками, скрипами сапог,
Давящим туманом у корявых ног.
Ты куда кладёшься, твёрдая змея?
Под тобой чернеет прошлого земля,
Над тобой сереет мутная судьба,
Да и ты смеёшься, гнусная губа.
От угла к углищу, протянув привет,
Корчишься, змеище. Только дудки нет.
Заклинатель помер, спился дирижёр,
Но твоё шипенье до сих пор свежо.
От угла к углищу едет пассажир,
У него в глазищах угасает жизнь -
Трогает усами пальцев желтизну
И глядит ужасным взором на страну.
Локтем ощущая - тоже пассажир,
В потной мятой коже угасает жизнь,
Но вполне возможно, спрятаны в очках
Мысли лишь о шпилях и о новичках.
Впереди - затылок, тоже пассажир.
Из него мыслишки убегают вширь,
В тошноту ироний, в искренности гнёт.
Пассажирищ этих пустота жуёт.
Пустота дороги, параллельной злу,
И кривой ухмылки от угла к углу.

16/IX/20