Белая ползучесть
С треском на носу:
На чесночный зубчик
Соли нанесу.
И кусну студёный
Воздуха кусок,
А потом отдёрну
Вздрыг наискосок.
Напряжённость поля
Схватит за грудки,
Приударит болью,
Краешком доски
Прыгуна, бычка и
Я - молочный срез.
Лёдышек печали,
Заплутанье, лес.

26/XII/21

Всё давно не евросеть,
но цены просто ох,
яблочко, куда ты окотилось?
мяучишь дорогой ценой.
Карл Маркс говорит, что цены
стремятся к стоимостям,
что не ценами эксплуатация сыта,
а прибавочной стоимостью.

Сокрушаются бледные шифропанки:
стоило перебить кабель,
пока ещё слизь не обсохла.
Но это явно чего-то стоило.
Как можно было перепутать Левиафана с курдлем?
А чего удивляться?
Даже с закрытыми глазами - сбитая перспектива,
словно пытаешься объять необъятный отрубленный палец.

Свистать всех нах, -
орёт однорукий монах.
Пьяное клептобарокко
качается на красных волнах.

27/XII/21

подумавши о конечности, онемении, неимении,
последнем спотыке, многозначительно хрипну горлом -
как белое мясо теста смесится, слепится во пельмени,
сварится в животе, вылезет идолом голым.

горченькая начинка, сладенькая кончинка -
замкнутый контур, салют или брысь под лавку,
в подземном фазовом переходе засыпает личинка.
поищу последние пальцы сломать булавку.

30/XII/21

Ухватить белый шорох, продув, завесу,
сразу вдвоём, сразу недвойственно,
сохраняя каждую линию
в протяжном и светлом ахе.
Сохраняясь в каждой линии,
в каждом ахе и стоне.
Проходя по реке и ложась на реку,
дуя на руки, сквозь руки,
вкладывая их многослойно -
и твои, и мои, и реки, и деревьев,
и молочного солнца.
Увлажняясь растаявшим инеем с щёк,
расширенными зрачками желания.
Расцепляясь и сцепляясь
в рыщущем хороводе токов,
в разностях очарования
и сложном единстве болей.
Проходя по реке и ложась на реку,
взмахивая руками -
полёт нормальный:
я чувствую твои огни и тени,
протяжно, светло,
повсеместно.

30/XII/21

кукавадла

ползает по кругу кукавадла,
очерчивает границы,
устанавливает флаги,
навешивает кодовые замки -
прозрачная устрашившаяся кукавадла
в этом пронзительно безграничном
и, соответственно, непрозрачном
игрушечном шаре.

мистически падает снег.
лишь бы не загреметь
в собственный бубен,
делая три прихлопа одной ладонью,
пытаясь уловить и обездвижить
скользкую кукавадлу.

когда это начнёт получаться,
перепончатый свет отползает,
лопается икра,
не ловится сеть,
прибывает большая вода
навеселе.

12/I/22

Нельзя,
да грызня,
да волос лезня.
Эти под снос, а эти на подсос.

Все изложения - ложь,
Все изменения - измена,
По полочкам - разложение,
На место - постановление.

Это путь срединного щупальца -
Жизнь моргнёт, и быльца окуклится.
Рыльце в похую и быльце
С колокольчиком на конце.

Что в мир, что по миру - всё едино.
Щёлкнула ампула Алладина.
Набирается в шприц джинн.
Держим ватку и не жужжим.

17/I/22

Ужель ты веришь голубям?
Они же клювом по бровям.
Когда не сладят с телом сытым,
Курлык - и клювом по бровям.

Ужель ты веришь и кустам?
Их плоть упруга и густа.
Когда рукой поднимешь ветки -
Сидит чего-нибудь прям там.

Не любят голуби кусты.
Друг другу все они пусты.
Никто и никому не верит.
И распадык на лепесты.

17/I/22

Нелипкий снег проскальзывал меня, как заплетенье
То языка, то моря облаков, то беспардонных кос,
И всё сугробистое было так сугубо, что согнулся
Я посмотреть на жёлтый мандарин, очищенный в снегу.
Я посмотреть согнулся. Налетели
отзывчивые тени,
и саспенса поднакатил кокос
(серьёзно-волосатое растенье).
Мелькает тополиная завеса,
Я вдоль неё, как поршень интереса.
Стою. Бегу.

17-18/I/22

Чайничная секстина

Червями бродит масляная почва,
Как сизый фарш, накрученный на слово
"Обыденность", в котором бредит случай.
Раскатанные смехом без причины
И полные ржавеющею кровью,
Мы заставляем кипятится чайник.

А за окном - большой холодный чайник
И снегом приукрашенная почва,
И свет густеет, замерзая кровью,
Как будто ждёт, какое дальше слово.
Наверное, на это есть причины,
А может быть и это просто случай.

Я подхожу и подбираю случай -
Оброненный со звоном бледный чайник,
В него вставляю разные причины,
Чтоб, как застройка, уплотнилась почва.
Кручу-верчу, но не влезает слово
"Беспочвенность", обрызганное кровью.

С бидончиками в очередь за кровью -
Упырчатый, слепой, ползучий случай,
И граждане все крепкие на слово,
Как будто по орбите ездит чайник
И в молоке помешанная почва
Кряхтит - и вылупляются причины.

Какие нам ещё нужны причины,
Чтобы наполнить чайник той же кровью,
Да и просесть, как глинянная почва?
Костей не ломит, но кидает случай,
Шипит в начале кипяченья чайник.
Хотя возможно, что в начале слово.

Я думаю, ты знаешь это слово.
Космические катятся причины
Глазами капель, облепивших чайник,
Детей чумазых, неумытых кровью...
Скажи мне слово, так, на всякий случай,
Когда себя проголодает почва,

Сырая почва насосётся кровью,
Комок причины растворится в случай,
И красный чайник кукарекнет слово.

18/I/22

Прочесать подмышки моста,
Где кострища сидят, лежат,
Где изнаночная пустота,
Куда эхает большой взрыд.

Протереть запотевший глаз,
Приложить осторожный ух -
Перевёрнутый медный таз,
Нападающий из-за опор.

Вот подохнем, не дай божа,
Под горячий испанский стыд.
Да под локти кусать с ножа.
Выживление да бледный вид.

Под мостом перепёртый дух,
Чтобы можно повесить топор.
Здесь живёт подманитель мух.
Всё разложено. Я - пробор.

28/I/22

Затянули ремень на шее красного облака,
Словно песнь далёкую,
Словно ногу неосторожную,
Аж глаза ледяные посыпались,
Аж подуло послезавтраком,
Аж день на прибыль пошел.
Приближается большой пожор,
Языки стыда не лыкомы - лакомы,
Всё подташнивает о сытости,
Чёт приуныла гусеница стоножная,
Полупрозрачная, клёклая.
Я иду и мне по боку.

11/II/22

мы тоже, в своём роде, пересиденты -

оцепенение со сдвигом,
желеобразный затвор сердца.

между их пальцев плесень, песнь-пепел,
несгоревшие бляшки,
костные остовы.

понимание когда-то наступит на горло,
хотя какой в этом смысл?

в особый режим боевого дежурства
переводится слово
пиZдец

3/III/22

Консервы.
Изолента.
Консерва крови.
Кровь изоленты.
Изолента консервы крови.
Кровь изоленты консервы крови.
Вскрытие.

12/III/22

Не всё так однозначно,
хоть всё и расхуячено.

Это не смерть, братцы,
а специальная трансформация.

Гул, словно мухи взлетают с тел.
Время быстрей, всё быстрей и быстрей.
А ваш пострел поспел на расстрел?

Зиме также класть на свои проводы,
как *ойне на свои поводы.

Когда своё пережёвано,
пора пожевать чужое.
Зубы завязнут в кусках мяса,
голова закружится от экстаза.

У организма, связанного в пучок,
молни-СС-ная Реакция на молчок.

К чему очевидные параллели?
Мы и без них охуели.

Брызгает, брызгает: за, за, за.
Но не сомневайтесь - это божья роса.

Находясь в груде чермета, в скорлупе ореха,
заходясь от красного смеха,
наблюдая за трупами,
вылезающими из пупа,

туманя высохшими глазами
по ту сторону знаний, зданий,
по ту сторону они и я,
нахуя?

Тут должен стоять вопрос-ремарка:
ты чего, наркоман, облизал Ремарка?

Что нам делать -
поймём чисто по зову больного сердца.
Кто нам вредны и негожи -
поймём чисто по роже.

Двинута фигура. Ура! Ура!
Всё как и когда-то - с раннего утра.
Крестик - на нолик.
Ромбик - на гробик.
Весь мерзкий свет, весь похабный мир,
каждая божья и безбожная тварь
молятся лишь на тромбик.

15/III/22

о, я бесконечно уверен,
что все эти добрые
мудрые люди,
легко объяснят
вырывание корня через рот
любому рандомно взятому существу,
пирожки с мозгами нехороших людей,
бесчеловечные многоножки
и одноручки в коллапсирующей
бесноватой стихии
выблеванных внутренних миров,
посажение на кол друг друга -
о, как легко они всё объяснят
подарками добрых царей
или происками атлантистов,
или ядовитой слюной в огурцах,
принесённой предательским ветром.

26/III/22

Небо смотрит спокойной
посмертной маской,
торможжжение пожимает ногу,
вокруг заборно -
не случайный момент,
и назад к Адорно,
и даже к антропологии,
съезжая в овраг пологий,
уже не зырча под ноги,
уже не прося подмоги.
Задняя обезьяна убивает
своего же носителя,
славословя Спасителя,
пусть кто-то мусолит каску,
взрывает к богу,
между снаффом и порно
костяной цемент.
Подождите, один момент,
сейчас будет покойник.
Взвинчивался на Зорро,
по факту - зондер
операция. В овраг
съезжаем на своём филе.
Задняя обезьяна скалится -
враг, враг, враг.
Мы - пустота в земле.

28/III/22

На салфетке жёлтый ноготь лежит
в направлении почесаться,
в надежде врасти
и схруститься в объятьях
с любой волокнистой плотью.
Палец уже ничего не расскажет,
потому что язык на салфетке,
вырванный со словами указать, подманить, погрозить.
Палец ломаным червячком
лишь подцепит из лужи
размякший затоптанный шпротвель
да бесстыдно приколет обратно к щеке.

30/III/22

Ничего не срослось,
но на чёрном стволе
тени,
руны
и капли.

Тополь тополю рознь,
сатана сатане,
человек
человеку.

Только лёд головы,
только сопли снегов,
только
почки
набухли.

На мясистые рвы
напастись червяков
сложновато,
но
можно.

6/IV/22

Я убил голову,
Голова убила цвет,
Цвет убил весну,
Весна убила я убил голову,
Приподнялся с дороги и помахал рукой
Манекен, перемотанный скотчем,
Придавленный тенью огромной заразной птицы,
Огромного жадного беса
Тринадцать тысяч км в поперечнике.

Вы манекены?
Да, мы тоже манекены.
Вы тоже манекены?
Да, и мы тоже манекены.

Я убил голову.
Голова убила смех.
Смех убил положение.
Положение убило характер.
Характер убил харакири.
Харакири убило я убил голову,
Кончился сам собой
Самособойчик самостей
В удалённый аккаунт,
На заблокированный сайт,
Под запрещённое слово.
Прохожие сочленения
В спутанных окончаниях сознания
Клешня за клешнёй.

Вы дрессированная птица?
Да, мы дрессированная птица
Лететь на восток.
Вы встречать с цветами?
Да, мы встречать с цветами.

В кафе с белыми скатертями
Рубилово в понарошечную окрошку,
В недостроенном цирке
Заплаканные от счастья клоуны.
По прошествии нескончаемости
Разолгавшиеся мыслеформы отступают,
Оставляя вонючую пену,
Окровавленную игрушку
И культ смерти.

12/IV/22

ЕБН, ВВП,
ОРТ, НТВ, РПЦ,
ЦПЭ, РКН,
МБОУ СОШ ОПК,
ЧВК,
ДШРГ, БТГ,
ТЯО, СЯО, ППЦ

21/IV/22

прочерки, вырезки,
вздохи за волосатой спиной выдохов,
палимпсесты в присядку на горбах волхвов,
колышущихся посторонним ветром
в пробоине,
в скрюченном люке,
в гиперинфляции окна.

геопоэтика руинизации.

забубённые взмахи лишений и выгоняний
с частотой слияния
в цвет универсальной грязи,
монотонной ноющей трансперсональной травмы.

безликие крадутся
сквозь доведённые до абсурда заросли,
по стерилизованным головам,
задами раскуроченных русских миров,
болтософией тотального уничтожения,
взмахом мышиного хвоста.

и любое обличье, внезапное,
как инфаркт медитации,
на площади, в телевизоре, в бункере,
в книге, в зеркале
необратимо,
непредсказуемо
вернётся каждому.

5/V/22