Бегство
А. Мартышина, А. Шумилин
I
Мимо свободного места в очереди,
Мимо трагических глаз провожающих
Плыть, огибая, плыть, пропадая
И выливаясь из трещин сухого асфальта.
Время бежать от себя правильного,
Время молчать о себе искреннем,
Чуять звериной ясностью
Сквозняки из черных щелей горизонта.
Выдирать неопознанный запах
Из текучей каши материи.
И тощей ищейкой – по четкому следу,
А по щекам – загорелые неоспоримые листья.
II
Забегая вперёд, подзакатной зеницей ока,
Холистическим вздохом о призрачном и высоком,
Мимо пузатых трещин сухого мира,
Молчаливых складов с мешками игрушек,
Непролазных подвалов, часов, дубинок.
За стеной третьего века -
Тот же свет на другом языке слопочен,
Та же боль по другим коридорам.
Забыть переходник для розетки
В гостиницу чужих территорий.
Третье веко не задвигается,
Но тикает ясность, что надо, надо бежать.
III
И в каждой гостинице каждого города оставлять
Профили в зеркале, волосы в раковине,
Монету в складке материи,
Вязкую тень в слое пыльного бытия.
Окна утром сияют, словно за ними - атомный взрыв.
Шторы его отражают, смягчает вода из стакана на тумбочке.
Валишься дальше, необратимая ясность накатывается и стонет,
Дышит в ухо пухлая мягкая пустота.
И вяжет, вяжет меня, как рот, незрелая хурма времени.
«Плюнь ее, вызрей, беги!» а белые ноги из ваты
Сонно подкашиваются. Но звенит колокольчик на шее.
Значит, пора вставать.
IV
Встань и изыди из одеяла.
За окном атомный марш солнца,
Под которым потные пирамиды
Вырастали, старели, дохли.
Пирамида не может нырнуть под воду
(Если только не по собственной воле),
И не может перетрясти нутрь,
Избавляясь от паразитов.
За тройным стеклопакетом
Слишком атомный марш солнца.
Слишком просто для лабиринта.
Как понять, что это не сон?
V
Сухие деревья вонзаются в теплое небо, как острые зубы,
Голодное солнце лижет его глубокие раны,
И катятся слезы по улицам, будто пудовые гири,
Плюща случайных граждан и персонажей мультфильма.
Как понять, что это не сон?
Гладь себя по нежным поверхностям,
Мни, как гладкое теплое тесто,
Повторяй, что хуже уже не будет.
А почуешь сквозняк, похожий на холодную ярость,
Из щелей комнаты, похожей на игровую –
В яркой пластмассовой каше черной останется только дверь.
И ты вспомнишь, что нужно делать.
VI
Мелькают светлячки окон,
Мимо которых проносятся твои очертания,
Нахлынувшие абрисы чувств
По нежным поверхностям текста.
Бежать, и бежать без умолку.
Цепляют заусенцы трещинок,
Гримасы невозможных розеток
И непереспоренных листьев.
Так, что в прекрасный момент, споткнувшись,
На миг, почувствовать, что лежишь в пирамиде,
Что самотождественность очевидна,
А бегство напрасно...
И снова мимо.
~25/XI/21
А. Мартышина, А. Шумилин
I
Мимо свободного места в очереди,
Мимо трагических глаз провожающих
Плыть, огибая, плыть, пропадая
И выливаясь из трещин сухого асфальта.
Время бежать от себя правильного,
Время молчать о себе искреннем,
Чуять звериной ясностью
Сквозняки из черных щелей горизонта.
Выдирать неопознанный запах
Из текучей каши материи.
И тощей ищейкой – по четкому следу,
А по щекам – загорелые неоспоримые листья.
II
Забегая вперёд, подзакатной зеницей ока,
Холистическим вздохом о призрачном и высоком,
Мимо пузатых трещин сухого мира,
Молчаливых складов с мешками игрушек,
Непролазных подвалов, часов, дубинок.
За стеной третьего века -
Тот же свет на другом языке слопочен,
Та же боль по другим коридорам.
Забыть переходник для розетки
В гостиницу чужих территорий.
Третье веко не задвигается,
Но тикает ясность, что надо, надо бежать.
III
И в каждой гостинице каждого города оставлять
Профили в зеркале, волосы в раковине,
Монету в складке материи,
Вязкую тень в слое пыльного бытия.
Окна утром сияют, словно за ними - атомный взрыв.
Шторы его отражают, смягчает вода из стакана на тумбочке.
Валишься дальше, необратимая ясность накатывается и стонет,
Дышит в ухо пухлая мягкая пустота.
И вяжет, вяжет меня, как рот, незрелая хурма времени.
«Плюнь ее, вызрей, беги!» а белые ноги из ваты
Сонно подкашиваются. Но звенит колокольчик на шее.
Значит, пора вставать.
IV
Встань и изыди из одеяла.
За окном атомный марш солнца,
Под которым потные пирамиды
Вырастали, старели, дохли.
Пирамида не может нырнуть под воду
(Если только не по собственной воле),
И не может перетрясти нутрь,
Избавляясь от паразитов.
За тройным стеклопакетом
Слишком атомный марш солнца.
Слишком просто для лабиринта.
Как понять, что это не сон?
V
Сухие деревья вонзаются в теплое небо, как острые зубы,
Голодное солнце лижет его глубокие раны,
И катятся слезы по улицам, будто пудовые гири,
Плюща случайных граждан и персонажей мультфильма.
Как понять, что это не сон?
Гладь себя по нежным поверхностям,
Мни, как гладкое теплое тесто,
Повторяй, что хуже уже не будет.
А почуешь сквозняк, похожий на холодную ярость,
Из щелей комнаты, похожей на игровую –
В яркой пластмассовой каше черной останется только дверь.
И ты вспомнишь, что нужно делать.
VI
Мелькают светлячки окон,
Мимо которых проносятся твои очертания,
Нахлынувшие абрисы чувств
По нежным поверхностям текста.
Бежать, и бежать без умолку.
Цепляют заусенцы трещинок,
Гримасы невозможных розеток
И непереспоренных листьев.
Так, что в прекрасный момент, споткнувшись,
На миг, почувствовать, что лежишь в пирамиде,
Что самотождественность очевидна,
А бегство напрасно...
И снова мимо.
~25/XI/21
О, какие тяжёлые, сочные глины
на весах человека, и судит рябина,
где завёрнуты напрочь широты и длины
и скрипит, уходящая в подпол, тропина.
Колокольчик до дна и щелчок до упора,
перемкнувшая завязь дискретного мига.
Проморгать незаметно дубинушку мира,
застревая в объятиях непоправимых.
24-25.XI.21
на весах человека, и судит рябина,
где завёрнуты напрочь широты и длины
и скрипит, уходящая в подпол, тропина.
Колокольчик до дна и щелчок до упора,
перемкнувшая завязь дискретного мига.
Проморгать незаметно дубинушку мира,
застревая в объятиях непоправимых.
24-25.XI.21
Сад аквари
Водяная пирамида кишит пузырями. Стекла практически не видно - только белое беснование разноразмерных воздушных пространств и блуждающие изнутри лучи. Всё вокруг - в движении пузырястых теней. Пирамида стоит на постаменте, приваренном к горизонтальному куску огромной трубы. Если залезть в трубу, то можно прочитать следующее:
Эти инфраструктуры упрямые, но не прямые.
Ледяные каштаны - шипованные сферы небесные,
червячков в голове чудесная панспермия -
потёртые тени предельно больших нарраций,
переполненных форм, за которые сложно взяться.
Трубы - для жира, жизненный жир - для мыла,
мыло - для выдува в мир пузырьков-поганцев.
В итоге всё сказано-сделано разлетаться.
На подоконнике вырезана страшная рожа,
она на пузырь похожа, на круглое такое чудовище.
Уникальная единица из липких парадных множеств.
Упрямым инфраструктурам вострубить надо,
но они частичны и кривы, как бухая команда.
Добезделились, допестовали подкожность,
доболтались выпотрешенной шаландой.
А должны в хорошем смысле вырезать радость.
На дне трёхметровой цилиндрической колбы вращается винт, а над ним порхает разболтанный в суставах кубик Рубика. Увидит ли кто-нибудь случайно собранную красную сторону? А полную завершённость? Для драматизму в колбу смотрит манекен с приклеенной бородой, который каждые пять минут покряхтывает и негромко хрипит: “Эээх, опять не туда”. Из кармана пиджака, покоробленного осадками и ветрами торчит рентгеновский снимок, на котором проявился текст:
Фонарякорь приколол пустотелый корябрь лучами,
уподвигнув на сцену вращённые целые головы
заполнять грандиозный и дикий причал примечаний,
без которого ни строчки не будет понято
(только пыль да и кактус комнатный).
И они головами качали, качали, качали,
словно в землю сочилось седо обовсёмное горево
и скрипело стекло непрозрачное, душное, потное.
Пояснительная бригада проворачивалась головами,
нотабенивая походу почему мир - это шедевр.
Этот мир (я на это надеюсь) придуман не вами -
аппетитской слюной стохастически капнула карта.
На приколе стыдливо дрожал пустотелый корябрь,
В стороне от сторон, увлажняясь гнедыми волнами.
Проворачивается подстрочник прыжка из-за парты
в невыгодный глинозёмно-мясной бартер.
В стеклянно-водяном кубе плавает множество глаз, больших и маленьких, белых и покрасневших - спелые глазные яблоки. Иногда что-то блеснёт в отражении, и покажется, что яблоки моргают. На самом деле, нечему там моргать, да и не зачем. А фата-моргание - нафантазированная дискретность в непрерывном смотрении. На алюминиевой табличке выбито название “Молодильник” и свисает красный язычок с маленькими белыми буквами:
Пропускная способность зрительного нерва эпохи
равна количеству глаз, направленных в разные стороны.
Одновременные взгляды, опущенные, как вздохи,
или огляд на выстрел - создают избыточное давление,
внутричерепное долбление, в итоге - дробление
на отдельные клетки, в которых, запертые, как лохи,
сидят молодые орлы, в неволе вскормленные,
к единому глазу - ни в умножение, ни в деление.
Мозаика тоталитарней пятна только в том смысле,
в котором узлы механизма тиранят конечный продукт.
Я глаза к окну приподнёс и на серую улицу вывесил,
а там глаза паучиные со всех сторон лупятся,
лупятся, лупятся, лупятся, оставляя голые яйца,
горящие, гневные, яблочные, икристые выстрелы,
белые, красные, первичные колобки-братцы.
Многоглазие, музыка, протыкновенные пальцы.
15/XII/21
Водяная пирамида кишит пузырями. Стекла практически не видно - только белое беснование разноразмерных воздушных пространств и блуждающие изнутри лучи. Всё вокруг - в движении пузырястых теней. Пирамида стоит на постаменте, приваренном к горизонтальному куску огромной трубы. Если залезть в трубу, то можно прочитать следующее:
Эти инфраструктуры упрямые, но не прямые.
Ледяные каштаны - шипованные сферы небесные,
червячков в голове чудесная панспермия -
потёртые тени предельно больших нарраций,
переполненных форм, за которые сложно взяться.
Трубы - для жира, жизненный жир - для мыла,
мыло - для выдува в мир пузырьков-поганцев.
В итоге всё сказано-сделано разлетаться.
На подоконнике вырезана страшная рожа,
она на пузырь похожа, на круглое такое чудовище.
Уникальная единица из липких парадных множеств.
Упрямым инфраструктурам вострубить надо,
но они частичны и кривы, как бухая команда.
Добезделились, допестовали подкожность,
доболтались выпотрешенной шаландой.
А должны в хорошем смысле вырезать радость.
На дне трёхметровой цилиндрической колбы вращается винт, а над ним порхает разболтанный в суставах кубик Рубика. Увидит ли кто-нибудь случайно собранную красную сторону? А полную завершённость? Для драматизму в колбу смотрит манекен с приклеенной бородой, который каждые пять минут покряхтывает и негромко хрипит: “Эээх, опять не туда”. Из кармана пиджака, покоробленного осадками и ветрами торчит рентгеновский снимок, на котором проявился текст:
Фонарякорь приколол пустотелый корябрь лучами,
уподвигнув на сцену вращённые целые головы
заполнять грандиозный и дикий причал примечаний,
без которого ни строчки не будет понято
(только пыль да и кактус комнатный).
И они головами качали, качали, качали,
словно в землю сочилось седо обовсёмное горево
и скрипело стекло непрозрачное, душное, потное.
Пояснительная бригада проворачивалась головами,
нотабенивая походу почему мир - это шедевр.
Этот мир (я на это надеюсь) придуман не вами -
аппетитской слюной стохастически капнула карта.
На приколе стыдливо дрожал пустотелый корябрь,
В стороне от сторон, увлажняясь гнедыми волнами.
Проворачивается подстрочник прыжка из-за парты
в невыгодный глинозёмно-мясной бартер.
В стеклянно-водяном кубе плавает множество глаз, больших и маленьких, белых и покрасневших - спелые глазные яблоки. Иногда что-то блеснёт в отражении, и покажется, что яблоки моргают. На самом деле, нечему там моргать, да и не зачем. А фата-моргание - нафантазированная дискретность в непрерывном смотрении. На алюминиевой табличке выбито название “Молодильник” и свисает красный язычок с маленькими белыми буквами:
Пропускная способность зрительного нерва эпохи
равна количеству глаз, направленных в разные стороны.
Одновременные взгляды, опущенные, как вздохи,
или огляд на выстрел - создают избыточное давление,
внутричерепное долбление, в итоге - дробление
на отдельные клетки, в которых, запертые, как лохи,
сидят молодые орлы, в неволе вскормленные,
к единому глазу - ни в умножение, ни в деление.
Мозаика тоталитарней пятна только в том смысле,
в котором узлы механизма тиранят конечный продукт.
Я глаза к окну приподнёс и на серую улицу вывесил,
а там глаза паучиные со всех сторон лупятся,
лупятся, лупятся, лупятся, оставляя голые яйца,
горящие, гневные, яблочные, икристые выстрелы,
белые, красные, первичные колобки-братцы.
Многоглазие, музыка, протыкновенные пальцы.
15/XII/21
швах, шарахание и стохастика,
предстояние тумана войны.
занозилось прямое выскальзывание
обесстыженным чувством вины.
сторона непонятна, не выбрана,
вам на выбор гнильё и гнильё.
но каким-то космическим вывихом
незаметно вживили её.
13/XII/21
предстояние тумана войны.
занозилось прямое выскальзывание
обесстыженным чувством вины.
сторона непонятна, не выбрана,
вам на выбор гнильё и гнильё.
но каким-то космическим вывихом
незаметно вживили её.
13/XII/21
Пилирубин повышен
и фитоцид повышен.
Вздрюченная корчевня,
плюх пепелац в пепелище,
в крошево помрачений -
жаба, железный прыщик.
А в головах опилки.
А в головах распилки.
А на стволе нарезки.
А на стране развилки:
Кровь. Удушье. Мерзость.
Ад может быть оловянным.
Ад может быть стеклянным.
Только не деревянным.
Только не деревянным.
20/XII/21
и фитоцид повышен.
Вздрюченная корчевня,
плюх пепелац в пепелище,
в крошево помрачений -
жаба, железный прыщик.
А в головах опилки.
А в головах распилки.
А на стволе нарезки.
А на стране развилки:
Кровь. Удушье. Мерзость.
Ад может быть оловянным.
Ад может быть стеклянным.
Только не деревянным.
Только не деревянным.
20/XII/21
Фольга обгладывать место,
где дым в пустую тяжесть вбежать
запрошен, ветвистой агавой
покалывает. Медная бледность -
погубить, рука - обуглить.
Голыми тросами шпарить
по накатанной.
Тканью прикрытые губы
сползают машиной желания
в разрез водоёма.
Боязнь оказаться - центр,
кружево, положение.
Вдох прогресса сквозь спайки
со свистом. А как иначе?
Инаковость знака
распадает и эту дрожь.
Плешиво ощупывается шмель полёта
моргнувшей мыслеформы,
вблизи какой-то метаболической
смеси, перверсии логоса
в китайской вазе.
21/XII/21
где дым в пустую тяжесть вбежать
запрошен, ветвистой агавой
покалывает. Медная бледность -
погубить, рука - обуглить.
Голыми тросами шпарить
по накатанной.
Тканью прикрытые губы
сползают машиной желания
в разрез водоёма.
Боязнь оказаться - центр,
кружево, положение.
Вдох прогресса сквозь спайки
со свистом. А как иначе?
Инаковость знака
распадает и эту дрожь.
Плешиво ощупывается шмель полёта
моргнувшей мыслеформы,
вблизи какой-то метаболической
смеси, перверсии логоса
в китайской вазе.
21/XII/21
Белая ползучесть
С треском на носу:
На чесночный зубчик
Соли нанесу.
И кусну студёный
Воздуха кусок,
А потом отдёрну
Вздрыг наискосок.
Напряжённость поля
Схватит за грудки,
Приударит болью,
Краешком доски
Прыгуна, бычка и
Я - молочный срез.
Лёдышек печали,
Заплутанье, лес.
26/XII/21
С треском на носу:
На чесночный зубчик
Соли нанесу.
И кусну студёный
Воздуха кусок,
А потом отдёрну
Вздрыг наискосок.
Напряжённость поля
Схватит за грудки,
Приударит болью,
Краешком доски
Прыгуна, бычка и
Я - молочный срез.
Лёдышек печали,
Заплутанье, лес.
26/XII/21
Всё давно не евросеть,
но цены просто ох,
яблочко, куда ты окотилось?
мяучишь дорогой ценой.
Карл Маркс говорит, что цены
стремятся к стоимостям,
что не ценами эксплуатация сыта,
а прибавочной стоимостью.
Сокрушаются бледные шифропанки:
стоило перебить кабель,
пока ещё слизь не обсохла.
Но это явно чего-то стоило.
Как можно было перепутать Левиафана с курдлем?
А чего удивляться?
Даже с закрытыми глазами - сбитая перспектива,
словно пытаешься объять необъятный отрубленный палец.
Свистать всех нах, -
орёт однорукий монах.
Пьяное клептобарокко
качается на красных волнах.
27/XII/21
но цены просто ох,
яблочко, куда ты окотилось?
мяучишь дорогой ценой.
Карл Маркс говорит, что цены
стремятся к стоимостям,
что не ценами эксплуатация сыта,
а прибавочной стоимостью.
Сокрушаются бледные шифропанки:
стоило перебить кабель,
пока ещё слизь не обсохла.
Но это явно чего-то стоило.
Как можно было перепутать Левиафана с курдлем?
А чего удивляться?
Даже с закрытыми глазами - сбитая перспектива,
словно пытаешься объять необъятный отрубленный палец.
Свистать всех нах, -
орёт однорукий монах.
Пьяное клептобарокко
качается на красных волнах.
27/XII/21
подумавши о конечности, онемении, неимении,
последнем спотыке, многозначительно хрипну горлом -
как белое мясо теста смесится, слепится во пельмени,
сварится в животе, вылезет идолом голым.
горченькая начинка, сладенькая кончинка -
замкнутый контур, салют или брысь под лавку,
в подземном фазовом переходе засыпает личинка.
поищу последние пальцы сломать булавку.
30/XII/21
последнем спотыке, многозначительно хрипну горлом -
как белое мясо теста смесится, слепится во пельмени,
сварится в животе, вылезет идолом голым.
горченькая начинка, сладенькая кончинка -
замкнутый контур, салют или брысь под лавку,
в подземном фазовом переходе засыпает личинка.
поищу последние пальцы сломать булавку.
30/XII/21
Ухватить белый шорох, продув, завесу,
сразу вдвоём, сразу недвойственно,
сохраняя каждую линию
в протяжном и светлом ахе.
Сохраняясь в каждой линии,
в каждом ахе и стоне.
Проходя по реке и ложась на реку,
дуя на руки, сквозь руки,
вкладывая их многослойно -
и твои, и мои, и реки, и деревьев,
и молочного солнца.
Увлажняясь растаявшим инеем с щёк,
расширенными зрачками желания.
Расцепляясь и сцепляясь
в рыщущем хороводе токов,
в разностях очарования
и сложном единстве болей.
Проходя по реке и ложась на реку,
взмахивая руками -
полёт нормальный:
я чувствую твои огни и тени,
протяжно, светло,
повсеместно.
30/XII/21
сразу вдвоём, сразу недвойственно,
сохраняя каждую линию
в протяжном и светлом ахе.
Сохраняясь в каждой линии,
в каждом ахе и стоне.
Проходя по реке и ложась на реку,
дуя на руки, сквозь руки,
вкладывая их многослойно -
и твои, и мои, и реки, и деревьев,
и молочного солнца.
Увлажняясь растаявшим инеем с щёк,
расширенными зрачками желания.
Расцепляясь и сцепляясь
в рыщущем хороводе токов,
в разностях очарования
и сложном единстве болей.
Проходя по реке и ложась на реку,
взмахивая руками -
полёт нормальный:
я чувствую твои огни и тени,
протяжно, светло,
повсеместно.
30/XII/21
кукавадла
ползает по кругу кукавадла,
очерчивает границы,
устанавливает флаги,
навешивает кодовые замки -
прозрачная устрашившаяся кукавадла
в этом пронзительно безграничном
и, соответственно, непрозрачном
игрушечном шаре.
мистически падает снег.
лишь бы не загреметь
в собственный бубен,
делая три прихлопа одной ладонью,
пытаясь уловить и обездвижить
скользкую кукавадлу.
когда это начнёт получаться,
перепончатый свет отползает,
лопается икра,
не ловится сеть,
прибывает большая вода
навеселе.
12/I/22
ползает по кругу кукавадла,
очерчивает границы,
устанавливает флаги,
навешивает кодовые замки -
прозрачная устрашившаяся кукавадла
в этом пронзительно безграничном
и, соответственно, непрозрачном
игрушечном шаре.
мистически падает снег.
лишь бы не загреметь
в собственный бубен,
делая три прихлопа одной ладонью,
пытаясь уловить и обездвижить
скользкую кукавадлу.
когда это начнёт получаться,
перепончатый свет отползает,
лопается икра,
не ловится сеть,
прибывает большая вода
навеселе.
12/I/22
Нельзя,
да грызня,
да волос лезня.
Эти под снос, а эти на подсос.
Все изложения - ложь,
Все изменения - измена,
По полочкам - разложение,
На место - постановление.
Это путь срединного щупальца -
Жизнь моргнёт, и быльца окуклится.
Рыльце в похую и быльце
С колокольчиком на конце.
Что в мир, что по миру - всё едино.
Щёлкнула ампула Алладина.
Набирается в шприц джинн.
Держим ватку и не жужжим.
17/I/22
да грызня,
да волос лезня.
Эти под снос, а эти на подсос.
Все изложения - ложь,
Все изменения - измена,
По полочкам - разложение,
На место - постановление.
Это путь срединного щупальца -
Жизнь моргнёт, и быльца окуклится.
Рыльце в похую и быльце
С колокольчиком на конце.
Что в мир, что по миру - всё едино.
Щёлкнула ампула Алладина.
Набирается в шприц джинн.
Держим ватку и не жужжим.
17/I/22
Ужель ты веришь голубям?
Они же клювом по бровям.
Когда не сладят с телом сытым,
Курлык - и клювом по бровям.
Ужель ты веришь и кустам?
Их плоть упруга и густа.
Когда рукой поднимешь ветки -
Сидит чего-нибудь прям там.
Не любят голуби кусты.
Друг другу все они пусты.
Никто и никому не верит.
И распадык на лепесты.
17/I/22
Они же клювом по бровям.
Когда не сладят с телом сытым,
Курлык - и клювом по бровям.
Ужель ты веришь и кустам?
Их плоть упруга и густа.
Когда рукой поднимешь ветки -
Сидит чего-нибудь прям там.
Не любят голуби кусты.
Друг другу все они пусты.
Никто и никому не верит.
И распадык на лепесты.
17/I/22
Нелипкий снег проскальзывал меня, как заплетенье
То языка, то моря облаков, то беспардонных кос,
И всё сугробистое было так сугубо, что согнулся
Я посмотреть на жёлтый мандарин, очищенный в снегу.
Я посмотреть согнулся. Налетели
отзывчивые тени,
и саспенса поднакатил кокос
(серьёзно-волосатое растенье).
Мелькает тополиная завеса,
Я вдоль неё, как поршень интереса.
Стою. Бегу.
17-18/I/22
То языка, то моря облаков, то беспардонных кос,
И всё сугробистое было так сугубо, что согнулся
Я посмотреть на жёлтый мандарин, очищенный в снегу.
Я посмотреть согнулся. Налетели
отзывчивые тени,
и саспенса поднакатил кокос
(серьёзно-волосатое растенье).
Мелькает тополиная завеса,
Я вдоль неё, как поршень интереса.
Стою. Бегу.
17-18/I/22
🔥1
Чайничная секстина
Червями бродит масляная почва,
Как сизый фарш, накрученный на слово
"Обыденность", в котором бредит случай.
Раскатанные смехом без причины
И полные ржавеющею кровью,
Мы заставляем кипятится чайник.
А за окном - большой холодный чайник
И снегом приукрашенная почва,
И свет густеет, замерзая кровью,
Как будто ждёт, какое дальше слово.
Наверное, на это есть причины,
А может быть и это просто случай.
Я подхожу и подбираю случай -
Оброненный со звоном бледный чайник,
В него вставляю разные причины,
Чтоб, как застройка, уплотнилась почва.
Кручу-верчу, но не влезает слово
"Беспочвенность", обрызганное кровью.
С бидончиками в очередь за кровью -
Упырчатый, слепой, ползучий случай,
И граждане все крепкие на слово,
Как будто по орбите ездит чайник
И в молоке помешанная почва
Кряхтит - и вылупляются причины.
Какие нам ещё нужны причины,
Чтобы наполнить чайник той же кровью,
Да и просесть, как глинянная почва?
Костей не ломит, но кидает случай,
Шипит в начале кипяченья чайник.
Хотя возможно, что в начале слово.
Я думаю, ты знаешь это слово.
Космические катятся причины
Глазами капель, облепивших чайник,
Детей чумазых, неумытых кровью...
Скажи мне слово, так, на всякий случай,
Когда себя проголодает почва,
Сырая почва насосётся кровью,
Комок причины растворится в случай,
И красный чайник кукарекнет слово.
18/I/22
Червями бродит масляная почва,
Как сизый фарш, накрученный на слово
"Обыденность", в котором бредит случай.
Раскатанные смехом без причины
И полные ржавеющею кровью,
Мы заставляем кипятится чайник.
А за окном - большой холодный чайник
И снегом приукрашенная почва,
И свет густеет, замерзая кровью,
Как будто ждёт, какое дальше слово.
Наверное, на это есть причины,
А может быть и это просто случай.
Я подхожу и подбираю случай -
Оброненный со звоном бледный чайник,
В него вставляю разные причины,
Чтоб, как застройка, уплотнилась почва.
Кручу-верчу, но не влезает слово
"Беспочвенность", обрызганное кровью.
С бидончиками в очередь за кровью -
Упырчатый, слепой, ползучий случай,
И граждане все крепкие на слово,
Как будто по орбите ездит чайник
И в молоке помешанная почва
Кряхтит - и вылупляются причины.
Какие нам ещё нужны причины,
Чтобы наполнить чайник той же кровью,
Да и просесть, как глинянная почва?
Костей не ломит, но кидает случай,
Шипит в начале кипяченья чайник.
Хотя возможно, что в начале слово.
Я думаю, ты знаешь это слово.
Космические катятся причины
Глазами капель, облепивших чайник,
Детей чумазых, неумытых кровью...
Скажи мне слово, так, на всякий случай,
Когда себя проголодает почва,
Сырая почва насосётся кровью,
Комок причины растворится в случай,
И красный чайник кукарекнет слово.
18/I/22
Прочесать подмышки моста,
Где кострища сидят, лежат,
Где изнаночная пустота,
Куда эхает большой взрыд.
Протереть запотевший глаз,
Приложить осторожный ух -
Перевёрнутый медный таз,
Нападающий из-за опор.
Вот подохнем, не дай божа,
Под горячий испанский стыд.
Да под локти кусать с ножа.
Выживление да бледный вид.
Под мостом перепёртый дух,
Чтобы можно повесить топор.
Здесь живёт подманитель мух.
Всё разложено. Я - пробор.
28/I/22
Где кострища сидят, лежат,
Где изнаночная пустота,
Куда эхает большой взрыд.
Протереть запотевший глаз,
Приложить осторожный ух -
Перевёрнутый медный таз,
Нападающий из-за опор.
Вот подохнем, не дай божа,
Под горячий испанский стыд.
Да под локти кусать с ножа.
Выживление да бледный вид.
Под мостом перепёртый дух,
Чтобы можно повесить топор.
Здесь живёт подманитель мух.
Всё разложено. Я - пробор.
28/I/22
Затянули ремень на шее красного облака,
Словно песнь далёкую,
Словно ногу неосторожную,
Аж глаза ледяные посыпались,
Аж подуло послезавтраком,
Аж день на прибыль пошел.
Приближается большой пожор,
Языки стыда не лыкомы - лакомы,
Всё подташнивает о сытости,
Чёт приуныла гусеница стоножная,
Полупрозрачная, клёклая.
Я иду и мне по боку.
11/II/22
Словно песнь далёкую,
Словно ногу неосторожную,
Аж глаза ледяные посыпались,
Аж подуло послезавтраком,
Аж день на прибыль пошел.
Приближается большой пожор,
Языки стыда не лыкомы - лакомы,
Всё подташнивает о сытости,
Чёт приуныла гусеница стоножная,
Полупрозрачная, клёклая.
Я иду и мне по боку.
11/II/22
мы тоже, в своём роде, пересиденты -
оцепенение со сдвигом,
желеобразный затвор сердца.
между их пальцев плесень, песнь-пепел,
несгоревшие бляшки,
костные остовы.
понимание когда-то наступит на горло,
хотя какой в этом смысл?
в особый режим боевого дежурства
переводится слово
пиZдец
3/III/22
оцепенение со сдвигом,
желеобразный затвор сердца.
между их пальцев плесень, песнь-пепел,
несгоревшие бляшки,
костные остовы.
понимание когда-то наступит на горло,
хотя какой в этом смысл?
в особый режим боевого дежурства
переводится слово
пиZдец
3/III/22
Консервы.
Изолента.
Консерва крови.
Кровь изоленты.
Изолента консервы крови.
Кровь изоленты консервы крови.
Вскрытие.
12/III/22
Изолента.
Консерва крови.
Кровь изоленты.
Изолента консервы крови.
Кровь изоленты консервы крови.
Вскрытие.
12/III/22
Не всё так однозначно,
хоть всё и расхуячено.
Это не смерть, братцы,
а специальная трансформация.
Гул, словно мухи взлетают с тел.
Время быстрей, всё быстрей и быстрей.
А ваш пострел поспел на расстрел?
Зиме также класть на свои проводы,
как *ойне на свои поводы.
Когда своё пережёвано,
пора пожевать чужое.
Зубы завязнут в кусках мяса,
голова закружится от экстаза.
У организма, связанного в пучок,
молни-СС-ная Реакция на молчок.
К чему очевидные параллели?
Мы и без них охуели.
Брызгает, брызгает: за, за, за.
Но не сомневайтесь - это божья роса.
Находясь в груде чермета, в скорлупе ореха,
заходясь от красного смеха,
наблюдая за трупами,
вылезающими из пупа,
туманя высохшими глазами
по ту сторону знаний, зданий,
по ту сторону они и я,
нахуя?
Тут должен стоять вопрос-ремарка:
ты чего, наркоман, облизал Ремарка?
Что нам делать -
поймём чисто по зову больного сердца.
Кто нам вредны и негожи -
поймём чисто по роже.
Двинута фигура. Ура! Ура!
Всё как и когда-то - с раннего утра.
Крестик - на нолик.
Ромбик - на гробик.
Весь мерзкий свет, весь похабный мир,
каждая божья и безбожная тварь
молятся лишь на тромбик.
15/III/22
хоть всё и расхуячено.
Это не смерть, братцы,
а специальная трансформация.
Гул, словно мухи взлетают с тел.
Время быстрей, всё быстрей и быстрей.
А ваш пострел поспел на расстрел?
Зиме также класть на свои проводы,
как *ойне на свои поводы.
Когда своё пережёвано,
пора пожевать чужое.
Зубы завязнут в кусках мяса,
голова закружится от экстаза.
У организма, связанного в пучок,
молни-СС-ная Реакция на молчок.
К чему очевидные параллели?
Мы и без них охуели.
Брызгает, брызгает: за, за, за.
Но не сомневайтесь - это божья роса.
Находясь в груде чермета, в скорлупе ореха,
заходясь от красного смеха,
наблюдая за трупами,
вылезающими из пупа,
туманя высохшими глазами
по ту сторону знаний, зданий,
по ту сторону они и я,
нахуя?
Тут должен стоять вопрос-ремарка:
ты чего, наркоман, облизал Ремарка?
Что нам делать -
поймём чисто по зову больного сердца.
Кто нам вредны и негожи -
поймём чисто по роже.
Двинута фигура. Ура! Ура!
Всё как и когда-то - с раннего утра.
Крестик - на нолик.
Ромбик - на гробик.
Весь мерзкий свет, весь похабный мир,
каждая божья и безбожная тварь
молятся лишь на тромбик.
15/III/22
о, я бесконечно уверен,
что все эти добрые
мудрые люди,
легко объяснят
вырывание корня через рот
любому рандомно взятому существу,
пирожки с мозгами нехороших людей,
бесчеловечные многоножки
и одноручки в коллапсирующей
бесноватой стихии
выблеванных внутренних миров,
посажение на кол друг друга -
о, как легко они всё объяснят
подарками добрых царей
или происками атлантистов,
или ядовитой слюной в огурцах,
принесённой предательским ветром.
26/III/22
что все эти добрые
мудрые люди,
легко объяснят
вырывание корня через рот
любому рандомно взятому существу,
пирожки с мозгами нехороших людей,
бесчеловечные многоножки
и одноручки в коллапсирующей
бесноватой стихии
выблеванных внутренних миров,
посажение на кол друг друга -
о, как легко они всё объяснят
подарками добрых царей
или происками атлантистов,
или ядовитой слюной в огурцах,
принесённой предательским ветром.
26/III/22