всё забор. и забор окружён заборами
железячно-костлявой скупой наружности,
оберег стоячий, билет в спокойствие,
все дороги, тропы, как цвет, оборваны,
полотно районов обожрано, ужрано,
между клетками льёшься зверьём покоцанным
да любуешься памятниками, оградками,
с наслаждением диким скрипишь калитками,
пробираясь туда, на вершину праздника...
обнимай же забор, да за рёбра гладкие,
провожай же себя, да за ручки липкие,
непонятно куда. но какая разница?

17/XII/19

у дарёного коня
зубы прям как у меня.
неужели этот конь –
по названию "антонь"?
а на конской на спине -
лозунг: "слава сатане!"
неужели этот конь –
иппоморфная, бля, хтонь?

18/I/20

чуть взгляну я на небо синее,
а оно и не синее вовсе -
всё седо, словно волосы осени,
словно мы надоели и посланы,
и глядим - даже небо не синее.
хиросимы оно хиросимее,
нагасаки оно нагасакее,
шиитаке оно шиитакее.

19/I/20

сидели круглые, твёрдые, как день,
и выпали,
по полу прыгают
орехи
весьма категоричных суждений.
ртом пытаюсь ловить и грызть,
но мой рот
где?-
выпаливаю,
шеей дрыгая.
эхом
раздаются разлапистые тени,
начинаю в потёмках рыскать.

тут нет, там - нет, потеряно средство
разгрызть
мелкие
жирные комочки
частных ошибочных мнений.
густ лабиринт текстового квеста,
кисть
белки
беру себе в полномочия,
начинаю смахивать оцепенение.

одну тень, как двойника-допельгангера,
в корзину материализма смахнул,
другую -
сумерки идолов -
под скальпель релятивизма этического,
третью - автора - хороню в постмодерне.
не говоря уж про останки "останкино"-
беличьей кистью
обмахал их
под нуль.
вангую,
от этого вида
орехи расколются, как империи - эпически,
сквозь звёзды улетят к терниям.

гляжу на руку - не кисть, а белка:
подбирает орехи
и набивает весело
в рот.
чувствую телом: весь мир - подделка,
орехи - блажь, белка - фантом.
в голове главное - прореха,
через которую случайный крот
пролезет
и станет ртом.

пошевелить рукой не могу - ориентиров
никаких
для этого
нет.
безоценочно лапаю пушистую белку,
жду, когда меня демонтируют,
притих,
мира спетого
качается белый цвет.
под ногу бы мне вопилку-сопелку...

нащупал плоской стопой резину,
да загудел,
засопел,
заухал.
белка выпрыгнула - и в тень,
растеряла орехов целую корзину,
орехи везде.
кульбиты мрака - за ухом.
собираю орехи
мнений:

путь выклёвывается из яйца ошибок,
которые скачут
жирными
твёрдыми комочками,
смешиваются хвосты тьмы,
беличьи кисти и затычки-кроты-
размыто, сложно, паршиво.
в придачу -
комом в горле сдавливаются пружины,
сдавливаются многоточием...
напряжённостью от я к мы,
от вы -
к ты.

25/I/20

улица стоит и гудит
под нос -
серый андроид
трансформаторной
будки.
квадратные конечности поджала,
железная,-
лети нам в уши
монотонный нойз!
в каждой шутке есть доля жуткая,
но в страну всыпали натрия бензо-
ат.
"не влезай, убьёт" -
написано везде,
где можно написать
и где в уме щёлкает.
зря написали.
и так не влезает.
руки троллейбусов к небу воздеты,
народ угрюмо набивается
за щёки,
держится,
настроение хорошее,
но не банзай...
не банзай...

26/I/22

за прогалом, за просветом -
чуть подальше - тоже стены,
стены, серые, как слепок,
склепы душные, дискретные
антирастения.

рухнут? рухнут ли? не знаю.
но смотрю - за поворотом
провода в меня вонзают
и толпой смеётся кто-то,
топает.

из любых, случайных, прочих
в электрической цепочке
выбивают многоточия,
жадно прыгают на почках.
полчища...

стены, скрученные в стены,
тени, скученные в сроки,
боль, завёрнутая в цельность,
пенза, скомканная в окрик.
в окрик.

15/II/20

В одной руке - картошка, в другой руке - матрёшка,
в третьей - водочка, в четвёртой - воевали.
Куда без этого русской Кали?
Куда без этого русской Кали?
Горячая картошка, слоистая матрёшка,
разбавленный этанол и мы победили -
четырёхрукий экзоскелет русской идилии.
Какой русский не любит быстрой
езды по спине родных понятий ребристой?
Надеюсь и уповаю, что не будут выпотрошены
символы веры не лыком шитые.
А то ведь набьют словами рот до отвала:
раньше, когда ещё не существовало
картошки, водочки, матрёшки, победы -
выходит, нерусскими были деды?
Или, что ещё хуже, в прекрасном далёко,
для которого семь вёрст - не крюк,
может возникнуть, аж сердце ёкает,
намного больше исконно русских рук.
То есть нынешняя русская Кали -
не русская вовсе, а мы и не знали.

15/II/20

Лопнешь - и не было,
ни зёрен, ни плевел.
Ник Лэнд замещает Эволу...
Covid-19 - эболу...
Замечаю - смеркается,
высмаркивается красавица
упадка. На пьедестанцию -
взобрался, отъехал в панцирь.
Нависла чумная врачиха,
брызжет рикошетом чиха,
ударения переворачивает,
нарастает фибоначчиево,
оттягивает голову.
Полу-зверь, полу-вещь, полу-...
Ник Лэнд замещает Эволу...
Covid-19 - эболу...

3/III/20

Соты - маленькие дупла в щуплом дубе восковом,
Медоносят дяди-дятлы и качают головой,
Где на тонких длинных ножках разболталися слоны
Исчезающих в пространстве неприкаянных мозгов.
И в лесу беззубых дырок понапрятан птичий зуд.
Мы рукой ему помашем и, возможно, пропоём
Стрекозой по красну лету, оглянуться не успев,
И седой зимы закатим белый шарик за глаза.

6/III/20

Шумит полночная плотина,
Пожар, толпа (или в ушах лишь).
Отвратно, но не отвратимо
Себя услышишь и ужалишь:

Ничто не ясно. Дела хорда
Тропой отпущена лопушьей.
Бубнишь у двери "ходор", "ходор",
И Ткач развешивает уши

Где рвы, заполненные рыбой,
Где небо, съеденное мглою,
Где ветра тёплые нарывы
Вздыхают, плавятся и ноют.

10/III/20

Кругом веселье и фуршет,
и тамада рисует вилкой
кого-то в воздухе, лучами
под ним расходятся столы.
И где-то слева полыхает
солёный помидор лица -
надтреснул. Или показалось.
И где-то справа над селёдкой
нависло мегадекольте,
в лучах приветливо качаясь.
И дева, по стене разлившись
двумерной статикой, блестит,
как будто краска запотела
от лицезрения танцпола,
где в духе полной деконструкции
перемешались части тел
с червями радостных движений.
Расходятся круги теней,
как будто капнули в ничто
коктейлем водки и салата.
Всё веселей и веселей
вокруг становится, за плечи
друг друга трогают, кричат,
кивают так, как будто слышат.
Глядишь в разъехавшийся фокус,
а на стене не дева - утка
с огромным глазом осьминога,
а за помятым тамадой
стена дрожит и, отслоившись,
чуть-чуть показывает нечто.
Слова, пузатые слова,
вплетённые в казармы музык,
неповоротливо повторны,
до исступления тупы
и от того - ещё прекрасней.
Патриций в сказочных одеждах
(насколько это можно видеть)
гнусаво хрюкнув в микрофон
гетеру дёрнул за бретельку.
А на стене не дева - лодка,
конец которой исчезает
в тумане ломаных кривых.
Веселье всё плотней и гуще,
и звук сливается в гуденье,
за тамадой стена отходит,
а на другой - уже не дева,
не утка, и не лодка даже,
а что-то пахнущее глиной
(стрекочет рваными щелчками,
шестое чувство - в пополаме).
Пойду попробую наощупь...

16/III/20

Астронавт с космонавтом сидели
и показывали руками -
кто в желанную цель, кто в зацель,
мимо глыбы молчащего камня,
что с пелёнок Луной казался.

Заплутавшие космы идеи,
астры перебродивших плазм -
всё равно скреплены форзацем.

Чу... С обрыва Земли слетели
звездолётчик и миролаз,
направляясь - кто в цель, кто в зацель.

25/III/20

Жизнь коробка

Жил коробок.
Без рук и без ног.
Ногтей, соответственно, не грыз.
Спичек - не берёг.
Из боков давал высекать искр.
В братской могиле своих нутрей
лежал, серой благоухая.
Становился пустей, мягче, мудрей -
жизнь коробка такая.

8/IV/20

Если дома не все, то внутри оставаться опасно.
Если дома не только лишь все, то опасней и жутче...
Утекать! Словно плавленный сыр, словно лживая басня,
словно злое, усатое, щель узнающее жуче.

Как унылых царей беспробудное кровосмешение,
простирается вширь из палаты ума выдворение:
я бегу в Зазеркалье, как бешеный кролик с мишенью,
по пути наступивший на рыбное выдр варенье.

18/IV/20

расслабленная
левитирует над блюдцем миндаля
раскоординированная ласточка радости,
словно мозжечок её повреждён
и порхание обречено оставаться зелёным,
как столетняя агония дерева.
смотреть больно
на витки надминдального,
расслабленного, раскоординированного,
обречённого оставаться зелёным,
радостного порхания.

25/IV/20

Альвеолы темноты раздуваются, как щёки
мирового антипожара,
я бы над этим поржал, но
улыбка - жабры,
за которые можно поддеть и вытянуть
на свет, похожий на божий,
но божий ли? божий ли?
Скукоженные ремешки фонарей
врезаются тьме поперёк ноздрей,
и я украдкой краду
терминатор,
границу в двойном аду.
С балкона, изнутри самоизоляции,
или снизу, у ржавой помойки,-
всё требует искусственной вентиляции,
врачей, койки,
узкой, размытой, трепетно-серой прослойки,
основательного раздвига.
Обезглавленные трёхметровые деревья
обтекаются ветром: ужас как романтично.
На покрышке голая, в перьях,
с пьяной улыбкой сидит интрига.
Говорит: "Я птичка! Я птичка!"

2/V/20

Скользкая бледная глина дождём посыпана
И ноги на ней расползаются в разные стороны,
И руки на ней машинально лепят прекрасное.
И пар поднимается лесом, прозрачность зыбкая,
Пречёрная гусеница яму жрёт - похороны.
И много чего ещё происходит разного.

Из мутной молочности солнце выходит, кланяется,
Трясу волосами и тоже в ответ кланяюсь,
Косясь на собаку, свернувшую хвост в крест,
Косясь на лужи, клепающие клоны лица,
Шлёпая боком, как медленный пьяный гусь,
И зная: пречёрная гусеница всех поест.

8/V/20

Лист фигов

Состояния этого листа находятся в суперпозиции.
И зелёный, и белый, и живой, и мёртвый,
и скрывает, и раскрывает. Одним словом - фигов.
Царапаю на нём слова, распарывая швы капилляров,
пытаясь распаковать сакральное.
Впускаю его, чёрное по капле, как засвет на плёнку,
на белое поле листа - пущай погуляет.
Сорвать или вырвать? Сорвать или вырвать?
Всё больше чёрного на белом, а я думаю - недостаточно,
и сливаю кровь в больших, намного больших количествах.
Лист вянет, но наливается чернотой,
готов отвалиться, и отяжелел, как свинцовая пластина,
закрывающая важные органы духа от радиации усреднённого.
Вот и слова уже не разобрать -
закономерное исчезновение смысла при злоупотреблении оным.
Зато теперь точно (?) сползает, открывая твои розовые страницы,
и улетает в окно записанным дочерна письмом к неопределённости.

8/V/20

шевелятся в омуте верха
рогатые черти ветвей,
и в чаще, под складками эха
мурлыкает сонный ручей.

и сосны, горячие сосны,
и горькие чары смолы,
и птицы-иголки - соосны
безадресной мантре молитв

о нас в холистической пене,
огромных глазах стрекозы,
заглядывающих в омертвение
и лопающихся в пузырь

безудержного ландшафта
с неоновым светом травы,
смеркающегося в шаткость,
смеющегося навзрыд.

прекрасное лезет далёко
сквозь горькие чары смолы.
смещается внутренний локус
на то, что молитвы малы.
слова и модели малы.
дела и недели малы.
квадраты, овалы малы.

большие - только стрекозы.

12/V/20