Франкенштейновичи снов
выделяются из углов.
Разговаривают зачеркнуто вежливо,
обнимаются брежнево.
Спорадический морок
каждому из них дорог.
Спорадический морок
накрошен, как сухой творог.
Над головой вращается суперъячейка,
стены города чавкают чем-то,
будто колокол по ворковальне,
то беспутнее, то безнавальнее.
Демиург сличений и различений
притворяется суперъячейкой,
притворяется косым дождём,
притворяется гробовым гвоздём.
Поглощения и слияния
в биологических жидкостях самопознания
тупиковей пата,
многозначней мата.
Сырные головки тоже пустотой ценны,
но окна не рубятся вне стены.
Отторжения и отделения
в индивидуальных модусах затемнения -
творог сваливается и крошится.
С пробуксовкой в сыпучем множестве,
в строгом курсе под чернозём,
в очарованности гробовым гвоздём.
Над головой вращается суперъячейка,
ветер вынюхивает меня, как ищейка,
ветер в пустотах сыра,
в окнах четвёртого мира,
колоколом по ворковальне,
неподшитым стареньким валенком,
демиургом сличений и различений,
непроходимым предназначением.

13-15/X/21

Солнце оседает
На глазное дно.
Глаз его съедает,
И темным-темно.

Словно дятел долбит
Где-то за ребром.
Проглотился орбит,
Да остался ком.

Липнет на подкорку:
Едут по мосту,
Коз ведут под горку,
Пепелят листву.

Наверху натуга,
Там вода в гостях.
Трётся друг об друга
В разных плоскостях.

Вылезли из глаза
Лишние лучи.
Солнечная фраза
Сказана. Горчит.

18/X/21

Пятнистые глаза моргания дневизны
слезятся, как будто веткой ударило,
поволокло по восприятию,
шмыгнуло носом из норы...
Такое радостное, великое небо
заклеймят утопией или антиутопией,
скажут, что после Освенцима
у подобного нет права на существование,
заведутся от голубого,
забулькают оскорблёнными чувствами
и в морду дадут.

26/X/21

Крошится, истирается
Медленное, предзимнее.
Кашляешь пылью, кашляешь,
Сухо тряся поджилками.
Дым - это пыль горелого.
Туман - это пыль влажного.
Вакцина - это пыль заразного.
Смог - это пыль едкого.
Частное - это пыль общего.
Частое - это пыль редкого.
У всех рыльце в пыли.
Коли же её, коли!

27/X/21

заталибанили сивку крутые горки-5
и он не в силах ничего понять -
кто, что, где, зачем, за что?
кому закон, кому срам в пальто.
действует единственное правило:
всё вилами по воде нахуярено.

сивка-бурка вещает из дурки
и умоляет кого-то: дай дубу, дай дубу.
гуляют тлеющие окурки,
хотят ещё подымить, подумать,
на внутреннем стержне духовной швабры
обкусывать когти, отращивать жабры.
пок-пок - мыльные пузыри.
рыбы тычутся в них от зари до зари.

мертвец осенний изъеден охрой.
порывы - нахуй. нарывы - похуй.

вы предпочли неправильный фон для жизни,
поэтому будете отталибанены -
без плана, закона, по наитию.
а ведь какие чёткие были послания:
уймите себя, умрите себя!

иметь пальцы -
девиация,
иметь веру -
оскорбление.

впрочем, что есть что - никому не известно,
поэтому в кусачей бездне тепло и тесно,
поэтому струпы зияют охрой,
поэтому порывы - нахуй, нарывы - похуй.

в банке тушёнки - смирительные рубашонки.
на каждого петрушку найдётся ручонка.
за самосожжение прибитой мошонки,
ну! чокнемся!

9/XI/21

Серые наброски.
Дождь на вентилятор.
Супятся киоски -
Глупые телята
С полыми глазами.
Движусь обтекаем,
Обмерзая в заумь,
Подманив декабрь.
Штриховатый шорох
По бокам скопился -
Это грязный шобол
Предсамоубийства.
Полноты огрызок -
В головы корзину.
Я упал и высох,
Ничего не сдвинув.

13/XI/21

В белой колючей крупе рот разинут,
Развязался язык наждачкин.
И в щёку лизнул - нежданчик,
Леденяще и абразивно.

Ждём какой-нибудь умной тирады,
Как от Ленина в осознанном сне.
Но всё пробубнилось, а мы и рады.
А мы и рады, что будет снег.

19/XI/21

Слоняются сытые блохи
По зарослям грустного меха,
Эпоха эпошней эпохи,
И эхо подробнее эха:

икар - едал,
дедал - икал

Шныряют свиные горчинки
По хаханькам грустного смеха,
И в мертвых личинках - личинки,
И эхо подземнее эха:

у харибды - сила,
у сциллы - харизма

24/XI/21

Бегство
А. Мартышина, А. Шумилин

I
Мимо свободного места в очереди,
Мимо трагических глаз провожающих
Плыть, огибая, плыть, пропадая
И выливаясь из трещин сухого асфальта.
Время бежать от себя правильного,
Время молчать о себе искреннем,
Чуять звериной ясностью
Сквозняки из черных щелей горизонта.
Выдирать неопознанный запах
Из текучей каши материи.
И тощей ищейкой – по четкому следу,
А по щекам – загорелые неоспоримые листья.

II
Забегая вперёд, подзакатной зеницей ока,
Холистическим вздохом о призрачном и высоком,
Мимо пузатых трещин сухого мира,
Молчаливых складов с мешками игрушек,
Непролазных подвалов, часов, дубинок.
За стеной третьего века -
Тот же свет на другом языке слопочен,
Та же боль по другим коридорам.
Забыть переходник для розетки
В гостиницу чужих территорий.
Третье веко не задвигается,
Но тикает ясность, что надо, надо бежать.

III
И в каждой гостинице каждого города оставлять
Профили в зеркале, волосы в раковине,
Монету в складке материи,
Вязкую тень в слое пыльного бытия.
Окна утром сияют, словно за ними - атомный взрыв.
Шторы его отражают, смягчает вода из стакана на тумбочке.
Валишься дальше, необратимая ясность накатывается и стонет,
Дышит в ухо пухлая мягкая пустота.
И вяжет, вяжет меня, как рот, незрелая хурма времени.
«Плюнь ее, вызрей, беги!» а белые ноги из ваты
Сонно подкашиваются. Но звенит колокольчик на шее.
Значит, пора вставать.

IV
Встань и изыди из одеяла.
За окном атомный марш солнца,
Под которым потные пирамиды
Вырастали, старели, дохли.
Пирамида не может нырнуть под воду
(Если только не по собственной воле),
И не может перетрясти нутрь,
Избавляясь от паразитов.
За тройным стеклопакетом
Слишком атомный марш солнца.
Слишком просто для лабиринта.
Как понять, что это не сон?

V
Сухие деревья вонзаются в теплое небо, как острые зубы,
Голодное солнце лижет его глубокие раны,
И катятся слезы по улицам, будто пудовые гири,
Плюща случайных граждан и персонажей мультфильма.
Как понять, что это не сон?
Гладь себя по нежным поверхностям,
Мни, как гладкое теплое тесто,
Повторяй, что хуже уже не будет.
А почуешь сквозняк, похожий на холодную ярость,
Из щелей комнаты, похожей на игровую –
В яркой пластмассовой каше черной останется только дверь.
И ты вспомнишь, что нужно делать.

VI
Мелькают светлячки окон,
Мимо которых проносятся твои очертания,
Нахлынувшие абрисы чувств
По нежным поверхностям текста.
Бежать, и бежать без умолку.
Цепляют заусенцы трещинок,
Гримасы невозможных розеток
И непереспоренных листьев.
Так, что в прекрасный момент, споткнувшись,
На миг, почувствовать, что лежишь в пирамиде,
Что самотождественность очевидна,
А бегство напрасно...
И снова мимо.

~25/XI/21

О, какие тяжёлые, сочные глины
на весах человека, и судит рябина,
где завёрнуты напрочь широты и длины
и скрипит, уходящая в подпол, тропина.

Колокольчик до дна и щелчок до упора,
перемкнувшая завязь дискретного мига.
Проморгать незаметно дубинушку мира,
застревая в объятиях непоправимых.

24-25.XI.21

Сад аквари

Водяная пирамида кишит пузырями. Стекла практически не видно - только белое беснование разноразмерных воздушных пространств и блуждающие изнутри лучи. Всё вокруг - в движении пузырястых теней. Пирамида стоит на постаменте, приваренном к горизонтальному куску огромной трубы. Если залезть в трубу, то можно прочитать следующее:

Эти инфраструктуры упрямые, но не прямые.
Ледяные каштаны - шипованные сферы небесные,
червячков в голове чудесная панспермия -
потёртые тени предельно больших нарраций,
переполненных форм, за которые сложно взяться.
Трубы - для жира, жизненный жир - для мыла,
мыло - для выдува в мир пузырьков-поганцев.
В итоге всё сказано-сделано разлетаться.

На подоконнике вырезана страшная рожа,
она на пузырь похожа, на круглое такое чудовище.
Уникальная единица из липких парадных множеств.
Упрямым инфраструктурам вострубить надо,
но они частичны и кривы, как бухая команда.
Добезделились, допестовали подкожность,
доболтались выпотрешенной шаландой.
А должны в хорошем смысле вырезать радость.

На дне трёхметровой цилиндрической колбы вращается винт, а над ним порхает разболтанный в суставах кубик Рубика. Увидит ли кто-нибудь случайно собранную красную сторону? А полную завершённость? Для драматизму в колбу смотрит манекен с приклеенной бородой, который каждые пять минут покряхтывает и негромко хрипит: “Эээх, опять не туда”. Из кармана пиджака, покоробленного осадками и ветрами торчит рентгеновский снимок, на котором проявился текст:

Фонарякорь приколол пустотелый корябрь лучами,
уподвигнув на сцену вращённые целые головы
заполнять грандиозный и дикий причал примечаний,
без которого ни строчки не будет понято
(только пыль да и кактус комнатный).
И они головами качали, качали, качали,
словно в землю сочилось седо обовсёмное горево
и скрипело стекло непрозрачное, душное, потное.

Пояснительная бригада проворачивалась головами,
нотабенивая походу почему мир - это шедевр.
Этот мир (я на это надеюсь) придуман не вами -
аппетитской слюной стохастически капнула карта.
На приколе стыдливо дрожал пустотелый корябрь,
В стороне от сторон, увлажняясь гнедыми волнами.
Проворачивается подстрочник прыжка из-за парты
в невыгодный глинозёмно-мясной бартер.

В стеклянно-водяном кубе плавает множество глаз, больших и маленьких, белых и покрасневших - спелые глазные яблоки. Иногда что-то блеснёт в отражении, и покажется, что яблоки моргают. На самом деле, нечему там моргать, да и не зачем. А фата-моргание - нафантазированная дискретность в непрерывном смотрении. На алюминиевой табличке выбито название “Молодильник” и свисает красный язычок с маленькими белыми буквами:

Пропускная способность зрительного нерва эпохи
равна количеству глаз, направленных в разные стороны.
Одновременные взгляды, опущенные, как вздохи,
или огляд на выстрел - создают избыточное давление,
внутричерепное долбление, в итоге - дробление
на отдельные клетки, в которых, запертые, как лохи,
сидят молодые орлы, в неволе вскормленные,
к единому глазу - ни в умножение, ни в деление.

Мозаика тоталитарней пятна только в том смысле,
в котором узлы механизма тиранят конечный продукт.
Я глаза к окну приподнёс и на серую улицу вывесил,
а там глаза паучиные со всех сторон лупятся,
лупятся, лупятся, лупятся, оставляя голые яйца,
горящие, гневные, яблочные, икристые выстрелы,
белые, красные, первичные колобки-братцы.
Многоглазие, музыка, протыкновенные пальцы.

15/XII/21

швах, шарахание и стохастика,
предстояние тумана войны.
занозилось прямое выскальзывание
обесстыженным чувством вины.
сторона непонятна, не выбрана,
вам на выбор гнильё и гнильё.
но каким-то космическим вывихом
незаметно вживили её.

13/XII/21

Пилирубин повышен
и фитоцид повышен.
Вздрюченная корчевня,
плюх пепелац в пепелище,
в крошево помрачений -
жаба, железный прыщик.
А в головах опилки.
А в головах распилки.
А на стволе нарезки.
А на стране развилки:

Кровь. Удушье. Мерзость.

Ад может быть оловянным.
Ад может быть стеклянным.
Только не деревянным.

Только не деревянным.

20/XII/21

Фольга обгладывать место,
где дым в пустую тяжесть вбежать
запрошен, ветвистой агавой
покалывает. Медная бледность -
погубить, рука - обуглить.
Голыми тросами шпарить
по накатанной.
Тканью прикрытые губы
сползают машиной желания
в разрез водоёма.
Боязнь оказаться - центр,
кружево, положение.
Вдох прогресса сквозь спайки
со свистом. А как иначе?
Инаковость знака
распадает и эту дрожь.
Плешиво ощупывается шмель полёта
моргнувшей мыслеформы,
вблизи какой-то метаболической
смеси, перверсии логоса
в китайской вазе.

21/XII/21

Белая ползучесть
С треском на носу:
На чесночный зубчик
Соли нанесу.
И кусну студёный
Воздуха кусок,
А потом отдёрну
Вздрыг наискосок.
Напряжённость поля
Схватит за грудки,
Приударит болью,
Краешком доски
Прыгуна, бычка и
Я - молочный срез.
Лёдышек печали,
Заплутанье, лес.

26/XII/21

Всё давно не евросеть,
но цены просто ох,
яблочко, куда ты окотилось?
мяучишь дорогой ценой.
Карл Маркс говорит, что цены
стремятся к стоимостям,
что не ценами эксплуатация сыта,
а прибавочной стоимостью.

Сокрушаются бледные шифропанки:
стоило перебить кабель,
пока ещё слизь не обсохла.
Но это явно чего-то стоило.
Как можно было перепутать Левиафана с курдлем?
А чего удивляться?
Даже с закрытыми глазами - сбитая перспектива,
словно пытаешься объять необъятный отрубленный палец.

Свистать всех нах, -
орёт однорукий монах.
Пьяное клептобарокко
качается на красных волнах.

27/XII/21

подумавши о конечности, онемении, неимении,
последнем спотыке, многозначительно хрипну горлом -
как белое мясо теста смесится, слепится во пельмени,
сварится в животе, вылезет идолом голым.

горченькая начинка, сладенькая кончинка -
замкнутый контур, салют или брысь под лавку,
в подземном фазовом переходе засыпает личинка.
поищу последние пальцы сломать булавку.

30/XII/21

Ухватить белый шорох, продув, завесу,
сразу вдвоём, сразу недвойственно,
сохраняя каждую линию
в протяжном и светлом ахе.
Сохраняясь в каждой линии,
в каждом ахе и стоне.
Проходя по реке и ложась на реку,
дуя на руки, сквозь руки,
вкладывая их многослойно -
и твои, и мои, и реки, и деревьев,
и молочного солнца.
Увлажняясь растаявшим инеем с щёк,
расширенными зрачками желания.
Расцепляясь и сцепляясь
в рыщущем хороводе токов,
в разностях очарования
и сложном единстве болей.
Проходя по реке и ложась на реку,
взмахивая руками -
полёт нормальный:
я чувствую твои огни и тени,
протяжно, светло,
повсеместно.

30/XII/21

кукавадла

ползает по кругу кукавадла,
очерчивает границы,
устанавливает флаги,
навешивает кодовые замки -
прозрачная устрашившаяся кукавадла
в этом пронзительно безграничном
и, соответственно, непрозрачном
игрушечном шаре.

мистически падает снег.
лишь бы не загреметь
в собственный бубен,
делая три прихлопа одной ладонью,
пытаясь уловить и обездвижить
скользкую кукавадлу.

когда это начнёт получаться,
перепончатый свет отползает,
лопается икра,
не ловится сеть,
прибывает большая вода
навеселе.

12/I/22

Нельзя,
да грызня,
да волос лезня.
Эти под снос, а эти на подсос.

Все изложения - ложь,
Все изменения - измена,
По полочкам - разложение,
На место - постановление.

Это путь срединного щупальца -
Жизнь моргнёт, и быльца окуклится.
Рыльце в похую и быльце
С колокольчиком на конце.

Что в мир, что по миру - всё едино.
Щёлкнула ампула Алладина.
Набирается в шприц джинн.
Держим ватку и не жужжим.

17/I/22

Ужель ты веришь голубям?
Они же клювом по бровям.
Когда не сладят с телом сытым,
Курлык - и клювом по бровям.

Ужель ты веришь и кустам?
Их плоть упруга и густа.
Когда рукой поднимешь ветки -
Сидит чего-нибудь прям там.

Не любят голуби кусты.
Друг другу все они пусты.
Никто и никому не верит.
И распадык на лепесты.

17/I/22