Почему Россия теряет влияние

Сначала Грузия, потом - Молдова, потом - Украина. А теперь и Армения. Союзники отваливаются от России как волосы с затылка сорокалетнего работяги. Так происходит не потому, что тлетворный запад разлагает наших "братьев", а потому что никому не интересно слушать сказки про братские народы и мир во всём мире без приправы в виде комфортной жизни.

Народ любой страны - будь-то Украина или Армения - это не абстрактная сущность, а конкретные люди. И вне зависимости от флага, под которым живет человек, он хочет вкусно есть, интересно проводить время, ощущать себя в безопасности и знать, что завтра будет хотя бы не хуже, чем сегодня. Приятной ноткой этой приправы будет ощущение, что твоя страна нагибает всех вокруг. Не в плане, что вы расфигачили ракетами полмира, а в плане, что все остальные страны вам завидуют, а мигранты со всего мира хотят у вас жить и работать.

Так вот "коллективный Запад" предлагает очень привлекательную модель — если вы с нами, то вы люди первого сорта: катаетесь по всему миру без ограничений, потребляете продукты самой популярной культуры и обретаете настоящую демократическую свободу.

Звучит ведь просто замечательно, как с этим спорить? И неважно, что за яркой обёрткой скрывается потеря политического и экономического суверенитета, а также деградация отечественного крупного бизнеса - никого в моменте не интересует. Даже вы, читая это, можете подумать: "Ну чушь какая-то, нафиг мне этот мифический суверенитет, я просто хочу жить комфортную жизнь без потрясений и войн". И я вас понимаю - суверенитет это сельдерей, а демократия и безвиз - яркий и вкусный чупа-чупс. Потому их и берут, ибо такие обещания просто нельзя не купить.

Конкурировать с такой рекламой сладкой жизни невозможно силой. Эталонный пример - СССР, который прозевал не только экономику, но и войну за умы. И это при том, что у Советского Союза была сильная антогонистическая Западу повестка — мир во всём мире, дружба народов, солидарность трудящихся. Да, она оказалась нежизнеспособной, потому что «дружба народов» держалась за счёт постоянных дотаций союзным республкам из центра, а когда деньги кончились, то кончилась и дружба. Но зато она хотя бы была - было, что показать в противовес западным ценностям.

А что предлагает сегодняшняя Россия своим соседям? Фактически, все то же самое, что и Запад, только менее яркое и привлекательное. Мы говорим: "Нам надо держаться вместе, а за это мы вам дадим скидки на наше сырье и рынок сбыта для ваших товаров. А не захотите дружить, мы вам дубинкой по башке дадим". Ну и кто, скажите на милость, захочет так дружить?

Поэтому обвинять жителей Украины, Армении, Молдовы и прочих бывших республик в том, что они сегодня стремятся в Европу, это также глупо, как ругать ребёнка за то, что он хочет есть конфеты, а не борщ.

Надо перестать носиться со всеми как с писаной торбой. Хочешь дружить - вот тебе рыночные условия и небольшая скидка, не хочешь дружить - катись колбаской. Но для того, чтобы эта стратегия работала, у России должна быть своя альтернатива западной обертке. Без нее собрать и удержать вокруг себя Грузию, Украину, Армению и пр. невозможно.

Закон бизнеса гласит: "Если вы хотите конкурировать с лидером, вы должны от него отстроиться, предложить что-то новое. Нельзя создать точно такой же продукт и выиграть войну за потребителя". А у России нет другого продукта. Мы рассказываем про братские народы, про какую-то опасность с западной стороны, но "братушки" в это не верят. Даже если они где-то подсознательно понимают, что Запад их кинет и не выполнит все обещания, они все равно идут на Майдан или голосовать за Пашиняна, потому что западное предложение выглядит аппетитно, а российское - пресно.

Что же делать, и какая у России могла бы быть "идея", которую было бы интересно "купить"? Напишу позже.

Дополнительно: Наш новый 1917 год. Уже скоро?

Мячин

Кто экономит на школах, будет вынужден строить тюрьмы

Вечером 19 июня около сотни подростков собрались у недостроенной высотки «Призма» в Железнодорожном районе Екатеринбурга. Внутрь не пустили — и толпа пошла шалить по округе. Группы по двадцать человек вламывались в «Пятёрочки», сметали с полок что плохо лежит, и растворялись. Пять магазинов за один вечер, сотня участников. «Это уже не группа, а целое сообщество. Банда», — написали очевидцы.

Это для Екатеринбурга уже не нечто совсем новое — в октябре 2025 года банда из 50 подростков держала в страхе трамвайные маршруты Вторчермета, дойдя до выстрела в ногу водителю. В декабре, в том же Екатеринбурге группа подростков учинили расправу над 17-летней школьницей с жестоким избиением и нанесением увечий ножом.

В Нижегородской области школьники четыре дня пытали пожилую пенсионерку, в Челябинской — нападали на бездомных, одного убили. Да и по всей стране количество новостей о подобных событиях уже переваливает за сотню.

И всё это — последствия очень конкретной идеи, которую педагоги (не все), юристы (не все) и общество в целом (в массе) исповедовали последние лет тридцать. И не только в нашей стране. Где-то в девяностых — двухтысячных во всём мире утвердилось представление о подростке как о сущности, за действия которой отвечает кто угодно, только не она сама. Родители, общество, улица, школа, алгоритмы соцсетей, кризис взросления. Что угодно — только не сам подросток, у которого, дескать, мозг ещё не дозрел, и вообще он жертва обстоятельств.

Это отношение к нему как к объекту, пусть и объекту самой заботливой опеки, аукается сейчас с нарастающей громкостью.

По данным СКР, за первый квартал 2025 года подростки совершили на 27,5% больше преступлений, чем за тот же период 2024-го. Генпрокуратура по итогам полугодия зафиксировала +18% и 13,8 тысячи эпизодов. К ноябрю накопленный рост за год составил +10,9% и почти 26 тысяч преступлений. Тяжкие и особо тяжкие, по данным СКР, выросли в полтора раза.
За три года число киберпреступлений с участием несовершеннолетних выросло в России в 74 раза — не на 74%, именно в 74 раза.(!)

При этом мы знаем, что государство, когда хочет, может реагировать очень жёстко. За поджог релейного шкафа на железной дороге подросток рискует получить реальный срок — и получает. А вот за то, что ты собрал банду, терроризируешь трамваи, стреляешь в водителя или грабишь магазины, — тебя могут поставить на внутришкольный учёт. Внутришкольный учёт, если кто не знает, «не имеет юридических и других последствий». С подростком поработает социальный педагог, составят индивидуальный план. И он пойдёт учиться дальше — в ту же школу, с теми же ребятами, только уже с авторитетом человека, которому всё нипочём. И вовлечёт ещё несколько человек, потому что у него теперь репутация.

Более 21 тысячи молодых людей из числа тех, кто совершил повторные нарушения в 2025 году, уже находились на учёте в системе профилактики. Система профилактики знала о них и ничего не сделала. Приоритеты понятны: безопасность инфраструктуры — это серьёзно, безопасность людей на улицах и в трамваях — всего лишь повод написать бумажку.

Впрочем, в этих случаях государство не совсем уж бездействует. В школах каждый понедельник поднимают флаг и поют гимн. Введены еженедельные «Разговоры о важном» про патриотизм, традиционные ценности и государственный суверенитет. «Движение Первых» запускает проекты по «жизнестойкости».

Надо ли говорить, что подросток, который в пятницу вечером идёт с двадцатью приятелями грабить «Пятёрочку», в понедельник утром смотрит на флаг с полным равнодушием? Школы, по данным СКР, нередко замалчивают агрессивное поведение учеников, чтобы не портить статистику. Какой смысл выносить сор из избы, если реакция системы с т.з. воспитания всё равно сводится к нулю?

Есть распространённое заблуждение: относиться к подростку серьёзно — значит дать ему возможность расти, ошибаться и не нести ответственности. На самом деле всё наоборот. Относиться к нему серьёзно — значит признать его субъектом, у которого есть выбор и который несёт последствия за этот выбор. Именно это и есть уважение.

Когда 14-летний человек организует банду и несколько месяцев держит в страхе район — он не жертва обстоятельств, которую надо пожалеть и поставить на внутришкольный учёт. Он сделал выбор, и именно потому, что он его сделал, у него должна быть возможность ощутить последствия этого выбора — реальные, без огромных скидок на «несформировавшийся мозг». Нулевая толерантность к подростковым преступлениям — не призыв сажать детей пачками. Это требование к системе реагировать соразмерно и предсказуемо: так, чтобы у следующего желающего был ответ на вопрос «а что мне будет?», отличный от «ничего».

Есть старая, проверенная, формула: общество, которое не хочет тратиться на образование, будет тратиться на тюрьмы. Россия, судя по всему, проверяет её на практике.

Никто, видимо, не считает, во сколько обходится 22 тысячи подростковых преступлений в год — в расходах на следствие, суд, содержание в спец.учреждениях, в прямом ущербе жертвам и непрямом — обществу, да и государству. Никто не спрашивает, что происходит с той 21 000 молодых людей, которые уже попались и продолжают нарушать закон. Какой у них жизненный маршрут дальше?

Живые взрослые рядом с подростком — учителя, у которых есть время поговорить, секции, куда можно прийти после уроков (так должно быть!), школьные психологи (которые есть в каждой школе, а не один на район) — стоят несравнимо меньше, чем расходы на следствия, суды и колонии.

Выбор простой: платить сейчас или платить потом, но с процентами и новыми жертвами.

____
Родная Школа
В Телеграме
Во ВКонтакте
В Рутубе
В Ютубе