Не ходил и не смотрел

О лонгсливе Егора Крида за минувшие сутки высказались, кажется, все, от депутатов до блокадников, и почти все сошлись на том, что артист невежествен, а бренд бессовестен. Спорить с этим трудно, однако, осуждая сам факт, почти никто не задается вопросом, как такое вообще стало возможным. Крид снялся в клипе в лонгсливе с переделанным постером «Иди и смотри», где на фоне горящей деревни подростку Флёре пририсовали татуировки и пирсинг, а потом объяснил подписчикам, что фильма не смотрел и ни разу о нем не слышал, вещь просто купил в магазине и впредь будет проверять в поисковике каждое изображение на своей одежде. В этом признании и заключено то, что тревожнее дурного вкуса отдельно взятой звезды: тридцатидвухлетний человек, выросший и выучившийся в России, говорит, что картина, без которой невозможно понять, что произошло с его страной в сороковые годы, прошла мимо него целиком.

Климов снимал «Иди и смотри» по сценарию Алеся Адамовича, а сценарий создан на основе «Хатынской повести» и книги «Я из огненной деревни», где собраны голоса уцелевших жителей белорусских сел, сожженных карателями вместе с людьми, загнанными в амбары и сараи. В этом фильме нет ни подвига, ни победы в привычном понимании, в нем есть лицо подростка, которое за несколько дней становится лицом старика, и это лицо давно сделалось самым точным зрительным образом того, что сегодня закреплено в нашем законодательстве как геноцид советского народа. Именно его превратили в принт, и именно его не узнал человек, к чьему слову прислушиваются миллионы подростков.

Когда фильм вышел на экраны, школьников водили на него классами, и среди тридцати миллионов его зрителей были целые параллели, вынесшие из кинозала знание, которое потом уже ничто не могло вытеснить. Этот культпоход был лишь частью поля общей памяти, существовавшего в советской школе: Быков и Адамович стояли на полке рядом с Толстым, учитель литературы считал своим долгом добиться, чтобы военную прозу прочли не наспех, а дома еще были живы те, кто помнил войну не по учебнику. Крид учился в нулевые, когда это поле планомерно распахивали под новую конструкцию, где главным мерилом становился единый экзамен, а воспитание оттеснялось на периферию как занятие необязательное и плохо поддающееся отчетности, и водить классы на Климова было уже некому и незачем. Министерство просвещения вспомнило о фильме лишь весной 2025 года, включив его в перечень картин, рекомендованных школьникам для внеурочного просмотра, а затем он вошел и в список ста фильмов для школ, составленный по поручению президента, однако Криду к тому времени было тридцать, а рекомендация, в отличие от культпохода, никого никуда не ведет. Семья несет свою долю вины, потому что память передается не только в классе, но и за кухонным столом, однако семья живет внутри той же системы координат, и если вокруг ничто не напоминает о прошлом, напомнить ребенку оказывается некому.

Школа, которую три десятилетия реформировали по чужим лекалам и продолжают реформировать с прежним упорством, сегодня занята не тем, ради чего должна существовать. Слово «услуга» из закона об образовании вычеркнули еще в 2022 году, признав наконец, что учитель не обслуживает, а учит и воспитывает, однако модель, выросшая вокруг этого слова за десятилетие, осталось прежней, потому что изменить термин оказалось куда проще, чем поменять мерила. Качество школы по-прежнему измеряют числом выпускников, поступивших в вузы, и никто не подсчитывает, со сколькими репетиторами ребенок готовился к экзаменам за родительские деньги, хотя лавры неизменно достаются школе. Учитель, который мог бы остаться после урока и показать классу тот самый рекомендованный фильм, проводит это время в электронном журнале, заполняя бесконечные формы и отчеты, и попросту не успевает быть тем, кем его когда-то задумали, то есть человеком, через которого одно поколение передает другому самое важное. Ждать от такой машины, что она дотянется до каждого и вложит в него знание о сотнях деревень, сожженных вместе с жителями, значит не понимать, как она устроена.

Показательно, что сама вещь появилась на свет вовсе не по невежеству. По данным SHOT, американские дизайнеры Marking Distance посмотрели фильм и, вдохновившись им, сознательно перенесли Флёру на лонгслив, а поверх горящей деревни на принте напечатали адрес московского магазина, который этой вещью торговал. Деревня, сожженная вместе с людьми, превратилась в рекламный носитель с указанием, куда прийти за покупкой, и школа, где услугу вычеркнули из закона, но не из жизни, живет по тем же правилам: там, где все измеряется спросом, память становится товаром наравне с прочим. По тем же данным, Крид присутствовал и на московской презентации лонгслива, так что версия о случайной покупке выглядит по меньшей мере неполной. Но если он лукавит, это лишь подтверждает сказанное, потому что оправдание «не смотрел и не слышал» выбирают тогда, когда уверены, что публика его примет, а общество, в котором незнание о Хатыни сходит за простительную слабость, означает, что школа свое дело уже проиграла. Если же он говорит правду, то человек держал в руках вещь с немецкими автоматчиками и горящей деревней и не спросил, что это за деревня, а задавать такие вопросы учат как раз там, где от учителя сегодня требуют не воспитывать, а отчитываться.

В любом случае ответственности с артиста никто не снимает: человек с многомиллионной аудиторией обязан понимать, что носит на груди, и обещание гуглить картинки похоже скорее на признание собственной внутренней пустоты, а не на раскаяние. Но если весь этот гнев выльется на одного Крида, а все прочее останется как есть, через несколько лет такой же лонгслив наденет кто-нибудь другой и столь же уверенно скажет, что слышит о фильме впервые. Пока школа отчитывается процентом поступивших, а не тем, помнит ли ее выпускник, какой ценой оплачена его жизнь, наша общая боль будет и дальше расходиться по каталогам удачным принтом.

⚫ Подписывайтесь на наши каналы YouTube // ВКонтакте // Телеграм // RuTube // Дзен // MAX