Белтейн на разломе стихий или Как я прорастила золото из дождя.

Да, небо проверяло нас на прочность. Хмурило свинцовые брови и сеяло морось — не из злобы, а будто вызовом: «Точно ли вы те, кто зажжёт огонь? Или просто гости, что разбегутся под первым дождём?»

Но я везла с собой Мага. Того самого, что стоял в моём раскладе, сжимая жезл. И у меня был Туз Пентаклей — монета, обещанная землёй. А когда Воля и Дар едут в одном автобусе с маринованным мясом и домашним сидром, никакой ливень им не указ. Да-да, к нам приехала приятельница из Твери и мы ее собиралась отступать.

Местом была Батарейная бухта. Уже в самом имени гремит канонада стихий. Буквально ребра земли, что прорываются к воде, чтобы напомнить: «Здесь край, граница миров». Я выбрала пространство, где твердь встречается с бездной, — идеальное лоно для зачатия новой половины года.

Мы выложили из камней простенький лабиринт. Камень к камню — как буква к букве в огаме, который читают лишь Боги да корни трав. Лабиринт на Белтейн — это не головоломка, это пуповина, ведущая в утробу лета.

А в центре встал наш самодельный Майский шест. Очень скромно, но все же Древо Мира в миниатюре. Ось, пронзающая небо. Он, ещё пахнущий свежим деревом и нашими ладонями, соединил то, что всегда тоскует друг по другу — дух и плоть, огонь и воду, меня и моего Господина.

На мне было красное. Цвет живой крови, что бежит не из раны, а из самого сердца весны. Цвет страсти, которой дышит Белтейн. Красный на фоне серого неба и сизой воды залива — как маковое зерно на ладони сумрака. Как вызов. Как моё «да» жизни. А на голове — венок Майского дерева. Не украшение — корона Жрицы, готовой заключить брак с летом.

В этом была глубокая, почти непереносимая мудрость: мы разделили пространство сакрального и мирского. Алтарь был у самой кромки залива, где дышала вода и гудел ветер. Где я обращалась к Богам и к своему Господину Кернунну — Рогатому, чьи копыта стучат в сердце леса и в сердце достатка. Я благодарила за дары тёмной половины года и просила не просто денег, а земных благ, из которых прорастает уют. Ну да, на стиральную машину, шкафчики, прихожую. И ещё — южного солнца у моря. Чтобы наполниться энергией и нести ее светом и теплом.

А шашлыки и костёр мы жгли в другом месте. Огонь Белтейна многолик. Один огонь — это алтарная свеча, язычок Вечности, что лижет подношения Богам. Другой — угли, над которыми шипит мясо, домашний, утробный, щедрый. Мы почтили оба. Не смешали, но и не разделили. Протянули между ними незримую нить.

Я работала с бубном у воды. Каждый мой удар по натянутой коже — это удар крови в висок Мира. Тяжелая и свинцовая вода залива, принимала эти вибрации и уносила их в глубину. Это был разговор на языке, которому миллион лет. Языке, на котором ещё не было слов «деньги» и «успех», но уже было «прошу» и «благодарю».

И запрос мой проигрался в моменте.
Сети не было. Но сообщения просочились.

Постоянная клиентка — на расклад. Чуть позже ученица — готова продолжать учиться. Запрос проигрался в моменте. Я попросила земных благ у Кернунна, и земные блага отозвались ещё до того, как остыли угли.

Затем мы пили домашний сидр — напиток перерождения, яблочную кровь осени, что дождалась весны, чтобы забродить вновь. Ели мясо, разделяя плоть с миром и друг с другом. Смеялись. И смех этот был той самой пятой стихией, ради которой всё и вершится. Смех на Белтейн — это голос Богов, узнавших себя в смертных.

Я стояла на берегу, в красном, с венком Майского дерева на голове — Жрица, заключившая брак с летом. Дождь не сорвал праздник. Он стал крещением. Вода и Огонь не враждовали — они обнялись во мне и в тех, кто был рядом.❤️