​​Застрял почти на сутки в аэропорту из-за закрытого неба в Пулково.
Когда оказываешься в небольшом пространстве на десяток лишних часов, сильно обостряется наблюдательность.

Заметил, что у администратора лаунжа очень четкая дикция — как у гида. Угадал: выпускница местного института культуры, со специализацией на антиквариате.

Рассказала, что в Эрмитаже великолепная коллекция средневекового церковного серебра — даже более обширная, чем аналогичные собрания во Франции. Получилось это во многом из-за Великой французской революции: Екатерина II предусмотрительно организовала через дипломатов скупку антиквариата, который тогда буквально выбрасывали на улицы.

Впрочем, карма это или нет, но уже сами коллекции Петербурга пострадали схожим образом. Петербургский институт культуры, по словам моей собеседницы, создавался Надеждой Крупской — чтобы не допустить распродажи за бесценок предметов искусства из реквизированных дворцов.

К чему я это?
От той же собеседницы узнал, что сегодня день работника культуры. Поздравляю всех причастных.

Не уверен, что сам могу к ним относиться.

Революции и войны хоть и кормят антикваров, но культура их переживает. Сейчас торчу в аэропорту из-за БПЛА-тревоги, а вчера смотрел на Днепр у Куинджи — и на «Чумацкий шлях у Мариуполя».

Дроны улетят, а Куинджи останется.

В эту тему у Сокурова есть великолепный "Русский ковчег" - фильм про Эрмитаж, снятый одним кадром. Прикладываю!

​​Свой Петербург

В последние годы у города Петра вышел корично-плюшевый образ. Задумчивые девушки едут сюда «пропитываться вайбами», фотографироваться на мостах и в парадных и, возможно, даже переехать в поисках себя. Город получил репутацию трепетного юноши-переростка с претензией на творчество. Как главный герой в фильме «Питер FM»: пассивная, отстраненная созерцательность.
Есть и другая сторона этого дискурса - смехотворная стихотворность. Бубнить самые завывающие строчки Ахматовой, чтобы придать своей пустой тревожности ложную глубину. Самому хочется завыть от этого, но мои связки настроены на рык.
Какой ужасное это опошление образа. Как лживо сравнение с Москвой как более деятельной!

Как внимательный зритель, я не могу отделить декорации от воспоминаний о спектаклях, игравшихся на них.

Этот город был построен буквально как прифронтовой - торчащая в Европу заноза. Здесь из почти ничего, зарывая в болота бородатых мужиков, был построен великий флот. Российская имперскость в Петербурге имеет римский оттенок, а в Москве - привкус восточной деспотии. Хоть покоренному не так важно, наступила на него калига легионера или мягкий сапог янычара, но житель разницу чувствует без труда. Первый проект направлен в созидание, а второй разваливается помягче на шелковом диване.

Не случайно мраморные львы с державной осанкой на московских улочках жмутся по углам как бедные родственники.

Царю животных нужен простор проспектов, переходящих в слияние моря и неба, чтобы было куда направить амбицию. Как плечи Петра развернулись бы на узких московских улочках? В Кремле хорошо отсиживаться, а молодой царь рвался на простор.
В полном смысле это «Петра творение», наполненное его рвущейся созидательностью. Там где сейчас мечтательно смотрят на Неву с капучинкой, раньше стучали копыта гвардейских полков. За пряничными стенами дворцов поднимали на штыках царей. Поэты пропивали поместья и стрелялись за уязвленную честь, сочиняя бессмертные стихи. Создавались наука и искусство, гремевшие на весь мир.

Узнай Петр о том, как его любимое детище выстояло блокаду - он был бы горд. Спасибо моему прадеду, что внес свою лепту в этот подвиг.

XIX век был направлен гордо: вперед и вверх. Может быть слишком гордо, за что XX век и стал временем потери смысла. Великие ужасы, безумное потребление, утрата веры и эрозия всех возможностей ценностей и норм - все это оставило человечество к XXI веку полностью растерянным. Силы Добра остались только во «Властелине Колец» и «Трансформерах». Герои европейской интеллектуальной литературы - депрессивные люди, сквозь пальцы пропускающих великое наследство.
Люди, что Золотого, что Серебряного века русской литературы бродили у Невы с куда большим ощущением цели, чем герои «Питер ФМ». Неправильно сказать, что этот опошленный взгляд на Петербург - московский. Скорее он органичнее пристроился в лабиринте переулков Садового кольца, прижился в культуре потребительства, лукаво прикрытой растяжками «выбирай себя» и «просто живи».

Хочется сорвать эту пелену и снова открыть окно в Европу, чтобы проветрить этот душок. Ведь в отсутствии созидательного смысла русская культура обернулась в прошлое, бесконечно пережевывая прежние достижения и пытаясь вписать себя в уже случившееся.

Я иду по набережной и слышу рядом шаги: Ломоносова, Пушкина, Стругацких, Сперанского, Ахматовой, Гумилева, Бродского, Довлатова, Бенуа и Дягилева. Петербург, который они нам оставили, - не декорация для меланхолии, а напоминание о том, каким созидательным смыслом были наполнены их жизни.

Если сто лет назад гремела Великая Депрессия, то сегодняшнее время я бы назвал Великой Тревожностью.

Хочу помочь каждому в это неспокойное время вскинуть голову, как невский лев, и найти новый смысл посреди мятежного мира. Ведь иначе популисты напичкают людей самыми мусорными смыслами: ненавистью, отчуждением, войной. Эти чудища уже поднимаются и как говорил Бродский «Долг смертных - ополчаться на чудовищ».

​​Договорились с арт-клубом «Кандинский», что прочитаю в апреле лекцию с Ташкенте.
Решили на «Б»: Бунин или Булгаков.

Подскажите, а что про них интересно слушать? Идей масса, отфильтровать сложно.

​​Много что идет не по плану, но есть и немного хорошей новости.
Пригласили прочитать лекцию по Шукшину в его музей-заповедник в Сростках.
Фото сделано там, на горе Пикет, 4 года назад, когда я только начал готовить шукшинский цикл.

​​Я много времени посвятил вышедшим из Одессы писателям 20-30-х, а началось все с этой фотографии.

На похоронах Маяковского: Михаил Файнзильберг (брат Ильи Ильфа), Валентин Катаев, Михаил Булгаков, Юрий Олеша, Иосиф Уткин.

Фото Ильи Ильфа. 17 апреля 1930.


Если честно, сначала мне стало любопытно: что за хмыри с Булгаковым?

Оказалось, что в то время все они сотрудничали с газетой «Гудок». Она есть и сейчас, это издание железнодорожников. Сейчас это просто беззубая корпоративная листовка, а в 20-ые - модное актуальное издание.

Первым там обосновался Валентин Катаев, уже популярный за своих «Растратчиков». Потом подтянул своего лучшего друга и соседа по комнате, Олешу. Дальше появились Ильф и младший брат - Евгений Катаев. Бабель и Булгаков не были постоянными авторами, но сотрудничали с изданием. Евгений взял псевдоним «Петров», чтобы не путали с уже известным братом.

Валентин познакомил их с Ильфом и дал идею, которая превратилась в «12 стульев». Взамен дуэт подарил золотой портсигар и придал Бендеру много черт Катаева.

Меня потому радует, когда в фильме Остап поет «Белеет мой парус такой одинокий» - явная отсылка к самому популярному произведению Катаева.

Коротко напомню про остальных.

Олеша написал «Три толстяка», которые сделали его известным и «Зависть», которая гремела в свое время наравне с Буниным и Набоковым.

Бабель придумал и отразил в «Одесских рассказах» образ города, который живет до сих пор. Даже в сериале «Ликвидация» часто используются образы из Бабеля.

Валентин Катаев под партийный заказ написал много хорошего, но по-настоящему сильные вещи сделал после 60. Мой любимый писатель, на которого я сильно равняюсь.
Вы его знаете, скорее всего, по школьной программе. Кроме «Паруса», это еще и «Сын полка».

Ну а Булгакова вы смотрите минимум раз в год. Ведь по его произведению снят «Иван Васильевич меняет профессию».

Такая вот концентрация таланта в одной профсоюзной газетке.
Если стало интересно, как они жили, то советую автобиографическую книгу «Алмазный мой венец» Катаева.

​​Запоздало вспомнил насчет Таро!

Я несколько лет назад делал выпуск насчет каббалы и таро у Бабеля. Кажется, тогда такого количества тарологов не было и тема забылась.

В «Конармии», сборнике рассказов о Польском походе Красной армии, порядок рассказов довольно хаотичный. Ни хронологического, ни тематического порядка там нет. Считалось, что это прихоть Бабеля.

Однако, израильский исследователь Зеев Бар-Селла смог доказать, что порядок рассказов - это порядок карт в колоде Таро.

Больше рассказывать не буду - остальное в выпуске

Yandex
Apple
Soundclud

Иллюстрация нарисована для очень удачного издания Антона Ломаева.

​​Активный новостной фон вокруг Ирана напомнил мне о персидской поэзии.

Лет 10 назад мне попалась на глаза строка «The lion is most handsome when looking for food» от Руми, персидского поэта 13 века. Сначала я понял ее как «Лев красив, когда охотится», мол, красота его в рычании и мощи лап. Именно в таком смысле она и разошлась по мотивационным пабликам в англоязычном мире.

В оригинале
«شیر را آن دم که در طلبِ رزق است، خوش‌تر است»

Я, однако, не владею пока фарси, а хорошего перевода на русский этой строки я не нашел, поэтому я решил погрузиться в контекст.

Руми был суфийским поэтом, а суфизм ставил очень высоко идею гармонии в мире. Эта гармония ощущалась суфиями как проявление божественной любви.
Поэтому строчку стоит понимать как «лев прекрасен, когда ведет себя по львиному». Руми обращает внимание на соответствие образа действия своей природе: он видит красоту не в рывке, а в стремлении к добыче.
Первая идея «В охоте лев становится прекрасней» - не работает, поскольку предполагает достижение «красоты», усилие.
Куда лучше подойдет:

«Лев прекрасен в стремлении к добыче»

Ну а из русской поэзии, моложе на 700 лет, хочется вспомнить «львиные» строки Блока:

Мы любим плоть — и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах…
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?

И «Невесту льва» Гумилева:

Я надела алый пояс,
Янтари и жемчуга.
Вот в пустыне я и кличу:
«Солнце-зверь, я заждалась,
Приходи терзать добычу
Человеческую, князь!
Дай мне вздрогнуть в тяжких лапах,
Пасть и не подняться вновь,
Дай услышать страшный запах,
Темный, пьяный, как любовь».

Как вы видите, львы русской литературы куда токсичней.

Хочу пожелать мира Ирану. Мне сложно не испытывать симпатии к народу, настолько одержимому своей поэзией.

​​Как так вышло, что Тарас Шевченко оказался и на щите у националистов, и у большевиков?

В Союзе поставили десятки памятников кобзарю, его портреты висят и в Эрмитаже, и в Третьяковке. Улицы и проспекты его имени остались во многих союзных городах.
Даже в Москве набережная Тараса Шевченко осталась на месте. На очень видном месте.
Как и расположенные недалеко улицы имени Ивана Франко и Леси Украинки.

На поверхности всё просто: Тарас родился крепостным, и его выкупали известные деятели русской культуры — во главе с Василием Жуковским.

Прекрасная история классовой борьбы с ужасами царизма, да?

Но реальность оказывается сложнее.

Из необходимых 2500 рублей:
— 400 дала царица (!) Александра Фёдоровна
— 600 — великая княжна Мария Николаевна и цесаревич Александр Николаевич

Жизнь, конечно, куда разнообразней наших примитивных псевдоисторических конструкций.

Хоть сейчас доминирующий нарратив ближе к строчкам Бродского:

Только когда придет и вам помирать, бугаи,
будете вы хрипеть, царапая край матраса,
строчки из Александра, а не брехню Тараса.

Но и сам Шевченко, и Александр Пушкин, кажется, искренне удивились бы такому противопоставлению.
Культура, как и жизнь, почти не отдается упрощениям.

​​Случайно нашел в букинистической лавке вековое издание одного из своих самых любимых поэтов - Николая Гумилева.

Цитирую я его чаще чем и Бродского, и Пушкина.

Дело в одной его строфе, которую я читаю каждый раз, когда начинаю пить вино:

Прекрасно в нас влюбленное вино
И добрый хлеб, что в печь для нас садится,
И женщина, которою дано,
Сперва измучившись, нам насладиться.

На днях прочитал его программную статью об акмеизме - удивительным образом рифмуется с моим недавним текстом о Петербурге. Гумилев, кажется, тоже не любил этой страдальческой атмосферы Серебряного Века.
Сам он старался жить очень активно, что привело его и к экспедиции в Эфиопию, и к службе на фронте, и к участию в белогвардейском заговоре. Последний и стоил ему жизни.
Удивительно, что при этом он был женат на главной амбассадорке пдострадальчества - Анне Ахматовой.

Моя любимая история про нее: она придумывала и распространяла слухи о том, что Гумилев ее бьет, чтобы было о чем писать стихи.

С другой стороны, именно Ахматова воспитала Иосифа Бродского. Да и стихи у нее великолепные по стилю:

Тихо льется тихий Дон,
Желтый месяц входит в дом.
 
Входит в шапке набекрень,
Видит желтый месяц тень.
 
Эта женщина больна,
Эта женщина одна.
 
Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.

Сын - это Лев Гумилев, автор теории пассионарности, в честь которого назван крупный университет в Астане.

Сегодня для меня живее всего звучат такие строчки Николая Степановича.

Однообразные мелькают
Все с той же болью дни мои,
Как будто розы опадают
И умирают соловьи.
Но и она печальна тоже,
Мне приказавшая любовь,
И под ее атласной кожей
Бежит отравленная кровь.
И если я живу на свете,
То лишь из-за одной мечты:
Мы оба, как слепые дети,
Пойдем на горные хребты,
Туда, где бродят только козы,
В мир самых белых облаков,
Искать увянувшие розы
И слушать мертвых соловьев.

​​​ Не знаю сколько тут, но для читаталей из Ташкента!

В эту среду провожу винный ужин в баре Нукус89. Удивительным образом совпало с днем рождения Николая Гумилева, которого я на днях вспоминал.

Приходите, буду немного рассказывать о вине и, наверное, немного читать стихи Гумилева, как разгонюсь 😄

​​Мое близкое знакомство с Памуком случилось при неприятных обстоятельствах. Хоть я и читал его раньше, но именно два года назад, летом, совпали два события: в книжном я захватил только что вышедшие «Черничные ночи» и из-за пары неприятных операций я несколько недель каждое утро ходил на капельницы. Ноутбук или телефон одной рукой держать было не очень удобно, поэтому я довольно быстро прочитал новую книгу Памука.
Удивительное впечатление читать про эпидемию чумы в больнице на процедурах.
Странно, что он не попадал в мое внимание раньше. Может быть из-за навязчивого драматизма слишком смешивался для меня с русской классикой? Или в попытках казаться глобальным сливался с безликим контентом книжных клубов?
Диапазон от кебабного Достоевского до Мураками-пахлавы - так себе.
По дороге в Стамбул, уже решив попасть в «Музей Невинности», я скачал несколько книг. Прочитал «Рыжеволосую женщину». Выбор исключительно «по обложке»: мне недавно напророчили, что третьей женой будет рыжая.
(После блондинки и брюнетки выглядит как попытка собрать золотой состав «ВИА ГРА»)
В книге Памук разбирает тот самый вопрос, принесший ему Нобелевку: что значит конфликт европейской и восточной культуры в контексте провалов турецкой истории?
Хоть у турков больше оснований для имперского рессентимента, чем у русских (империю порезало как мясо для кебаба), я все равно считаю вопрос слишком «желтым».
В книге противопоставляются две легенды: миф об Эдипе, где сын по незнанию убивает отца, и «Шахнаме», где Рустам убивает своего сына, Сухраба. Первый представлен как победа прогресса, лежащая в основе европейской цивилизации, а второй - как победа традиции над новым, основа консерватизма восточной цивилизации.
Я, честно, считаю это броским заголовком, удобным для политиков, в большой степени, чем достойным художественным замыслом. Удобно рассказывать о многовековом противостоянии цивилизаций или культур, подводя к мысли о том, что во время «нашего величия» порядки были проще, строже, а влияния «вражеских» нравов не было.
Однако, почти все империи, в том числе и Османская, в момент экспансии были удивительно толерантными. Увлекательные идеи бороться за чистоту религии, нравов и крови приходят обычно во время упадка.
Толерантность, синергия и конвергенция - вот сила настоящей культуры. Миф об Эдипе и миф о Сухрабе - это не противоречие, а просто две части одной истории. Был бы больше Памук молодец, если бы Эдип, Рустам и Сухраб в конце садились бы пить ракию. Культура должна сближать позиции, а не подкреплять рознь.

​​Со стихами Пабло Неруда мне разобраться довольно сложно, похоже вернусь к вам с этим спустя несколько дней.

Я очень скептичен насчет перевода поэзии: слишком много лежит в области игры с ритмом и формой конкретного языка. Даже не могу придумать примера на известных мне языках, где при переводе что-то не пролили. Безусловно, талантливые поэты могут налить чего-то своего вместо, но это не помогает точности.

Остановлюсь пока на двух заметках.

Дом-музей Пабло Неруды, где я побывал - это один из трех. Он тесно связан с третьей женой поэта, Матильдой Уррутиа, и назван La Chascona, "косматая", по ее ласковому прозвищу. Даже на картинах и фотография заметна впечатляющая рыжая шевелюра.

У поэтов будто особенное отношение к рыжим женщинам: мне вспоминается Бродский, который говорил издателю "Адриса", что бросил бы все дела, будь у него такая же красивая рыжая жена.

Мои более взрослые читатели могут помнить, что Неруда погиб после переворота Аугусто Пиночета. Есть даже версия, что поэт был отравлен по его приказу за свою горячую поддержку левых. Через три дня после переворта Неруда писал:

Они не могли упустить такой блестящей возможности. Они знали, что он никогда не отречётся от своего поста, и потому решили расстрелять его из автоматов. Тело президента было погребено тайно. В последний путь его провожала только одна женщина, вобравшая в себя всю скорбь мира. Этот замечательный человек ушёл из жизни изрешеченный, изуродованный пулями чилийской военщины, которая снова предала Чили.

В том военном перевороте был выдающийся эпизод - Радио Магаленез. Эта радиостанция передавала речь Сальвадора Альенде, пока ее просто не разнесли с помощью артиллерии и авиации. Голос свободы был буквально задавден танками, как и несколько часов - президентский дворец.

У французского музыканта ливанского происхождения Ибрагима Маалуфа есть одноименный трек, где использована запись этой последней речи Альенде.

¡Viva Chile! ¡Viva el pueblo! ¡Vivan los trabajadores!

Прикладываю этот надрывную музыку, омытую слезами чилийского народа.