Если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со мной, как оно найдет нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо, В ДАННЫЙ МОМЕНТ, — нищета, улица и гибель.

Москва, 28 марта 1930 г.

Иногда реальность пишет сценарии лучше сценаристов. Теперь меня занимает вопрос: что именно в моей биографии навело людей на мысль, что я должен ехать по местам ссылок Сталина? Какой сигнал во вселенную я послал?

У релокантов будут отбирать имущество и деньги в РФ - Путин подписал закон об аресте всех активов граждан, которые «выступают против интересов РФ»

Любой расплывчатый закон в России рано или поздно перестает служить заявленной цели и начинает жить собственной жизнью. Так было с иноагентством. Когда-то это подавалось как защита государства от внешнего влияния - нам рассказывали про иностранных шпионов, гибридные войны и американский опыт. А теперь Игорь Свириденко, замглавы Минюста, выступая на Петербургском экономическом форуме, признает, что «среди объявленных иноагентами за 2025 года лишь у 4% нашли иностранное финансирование». Очень быстро выяснилось, что вокруг статуса вырос целый рынок доносов, интриг и сведения личных счетов. Государственная дубина быстро превратилась в универсальный хозяйственный инструмент для решения политических, медийных, а иногда и вполне коммерческих вопросов.

С недвижимостью будет еще интереснее. Квартира, дом, земля - это не абстрактная репутация, а вполне материальные объекты, у которых всегда найдутся желающие новые хозяева. Поэтому главный вопрос не в том, сколько сегодня найдется людей, подпадающих под действие закона. Главный вопрос - сколько завтра найдется людей, заинтересованных в том, чтобы кто-то под него подпал. Там, где появляется возможность изъятия собственности по широким и размытым основаниям, неизбежно появляется рынок услуг по созданию этих оснований.

Засекайте время: сколько пройдет месяцев или даже недель, прежде чем мы увидим первые доносы от людей, которые искренне заботятся о безопасности государства где-нибудь в пределах Садового кольца.

В этом и состоит главный талант российской бюрократии и силовиков - любую идеологию они рано или поздно перерабатывают в кормовую базу, любую борьбу за ценности - в борьбу за активы.

Александру Сокурову — 75.

К юбилею рекомендуем перечитать избранные материалы, посвященные режиссеру:

▫️Разговор Андрея Плахова и Олега Ковалова о молодом Сокурове как о голосе поколения (беседа была опубликована в 1987 году);
▫️Отзывы зарубежных критиков (и Ника Кейва) о творчестве режиссера (в переводе Елены Паисовой);
▫️История Кабардино-Балкарской мастерской Сокурова, рассказанная Константином Шавловским;
▫️Статья Никиты Лаврецкого о документальной «армейской дилогии» мастера, включающей сериалы «Духовные голоса» (1995) и «Повинность» (1998);
▫️Беседа Дмитрия Савельева с Сокуровым, посвященная выходу фильма «Солнце» (2005);

Протестующие в Тбилиси кричат: 'Сухуми! Сухуми!'

Собственно, изначально было ясно, что весь этот шухер нужен исключительно для открытия второго фронта для нас.

Поскольку после смерти моего друга Стивена Коэна, незабвенного, (который, кстати, еще лет 15 назад сказал мне, что он-то вряд ли доживет, а вот я точно застану, как Украина распадется на две части) не осталось у них кремленологов, и некому им подсказать, что, в случае повторения августа 2008-го, с Грузией никто цацкаться не будет и войска туда посылать не будет, а просто шарахнут сразу по Тбилиси, особо не разбирая, — хотя бы потому, что

А) не до сантиментов сейчас

Б) в Тбилиси нет Киево-Печерской лавры

В) никто у нас никогда не считал и не считает себя одним народом с грузинами, и Российская Федерация никогда не была 'Тбилисской Русью'.

Так что зря вот это все затеяли. Пожалели бы красивый город и темпераментных его жителей. Раз уж они сами себя не жалеют.

Коллега Тимофей Рожанский откопал пост Маргариты Симоньян трехлетней давности. Тогда, в самый разгар протестов в Грузии, она объясняла, что с Тбилиси никто церемониться не станет, потому что там нет Киево-Печерской лавры - того самого сакрального предохранителя.

«Россия четыре с половиной года рассказывала, что защищает «русскую цивилизацию», — и вот горит один из главных символов этой цивилизации. Причем не какой-нибудь наспех придуманный в угаре пропаганды символ, вроде памятника бабушки с красным флагом, а именно тот объект, через который годами с телеэкранов объясняли нерасторжимое единство русских, украинцев и белорусов.

Оказалось, что святыни плохо работают в качестве ПВО, а общая память не обладает исполнительной властью над новейшей историей.

Это нельзя назвать случайностью. Это закономерность»

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПРОЕКТ «REPUBLIC» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПРОЕКТ «REPUBLIC»

Режиссер Сергей Ерженков размышляет о том, как и почему памятники на войне становятся важнее людей.

Бомбят родную Капотню. Нефтеперерабатывающий завод, где я когда-то подрабатывал студентом. Где работали родители половины моих одноклассников. Гигантский лабиринт труб и резервуаров, который до 23 лет казался мне такой же незыблемой частью пейзажа, как Москва-река или МКАД.

С 5 утра телефон разрывается от сообщений и звонков. Люди шлют видео, фотографии, обрывки аудио. Наверное, вот так и выглядит момент, когда война, история перестают быть предметом спора и становятся личным опытом. Когда расстояние между мировой политикой и человеческой жизнью вдруг сокращается до нескольких километров знакомой дороги.

И по странному совпадению именно сегодня вышла моя статья о памятниках войны и войне памятников.

В любом фильме о блокадном Ленинграде камера в какой-то момент отворачивается от человека и начинает всматриваться в камень. Еще секунду назад она следила за очередью у проруби на Неве, задерживаясь на оцепеневших лицах людей, или провожала санки с мертвым телом, которое везут по улице так же буднично, как возят дрова или уголь, — и вдруг взгляд резко уходит в сторону: к колоннам, фасадам и памятникам. Для оператора и режиссера как будто важно поместить в кадр не только человеческую беду, но и что-то другое. Что-то, не столь необходимое для выживания, но почему-то не менее важное. Вот Медный всадник, обшитый досками и укрытый мешками с песком; вот опустевшие залы Эрмитажа, где на стенах остались лишь гвозди — следы картин, вывезенных на хранение в неизвестное будущее.

Когда пересматриваешь хронику блокадного Ленинграда, кажется, что в этих кадрах существует какой-то второй сюжет, разворачивающийся чуть в стороне. Пока люди выживают и умирают, осажденный город спасает своих бронзовых всадников и эвакуирует музейные коллекции. В этом есть что-то почти кощунственное: зачем спасать камень и бронзу, когда гибнут люди? Возможно, таким образом люди пытаются уберечь не столько монументы, сколько свою память о том, что когда-то они были не просто телами, обреченными на голод, холод и смерть, а чем-то большим. Любая война ведется дважды: за жизнь и за ее смысл. И поражение во второй войне иногда оказывается страшнее поражения в первой.

Здесь и обнаруживается одна из самых неприятных особенностей восприятия войны. Мы плохо умеем переживать большие числа. Тридцать погибших еще остаются трагедией, триста превращаются в статистику, три тысячи — становятся фоном. Воображение капитулирует перед масштабом, сострадание работает в единственном числе.

Поэтому любая большая война рано или поздно начинает говорить с нами не через людей, а через символы.

Люди, которые радуются попаданиям по Капотне, либо не понимают, что такое современный нефтеперерабатывающий завод, либо не понимают, что такое ответственность за собственные слова.

Капотня - это не просто уродливое скопление труб и вечно чадящий факел. Это миллионы тонн горючих веществ и огромная концентрация энергии рядом с жилыми районами. Еще академик Легасов предупреждал, что концентрация горючих материалов на таких объектах создает колоссальный разрушительный потенциал. По его оценке, запас энергии, сосредоточенный на МНПЗ в Капотне, может превышать энергетику атомной бомбы. Если завод взлетит, это будет катастрофа не только для всей Москвы, но и для всей Европы.

Поэтому удивляет, с какой легкостью мэр Собянин или другие официальные лица обсуждают удар по Капотне - через запятую с другими районами. Словно речь идет о выбитых окнах, а не об объекте, авария на котором может поднять на воздух весь город.

И если власти не могу обеспечить безопасность жителей, Собянин должен рассказывать не о количестве сбитых дронов и поднятых в воздух вертолетов - он должен эвакуировать как минимум жителей Капотни, Братеево и Марьино. А губернатор Подмосковья Воробьев - Котельников и Дзержинского.

Москву атакуют беспилотники. Но охота начинается не на тех, кто прозевал удар и годами рассказывал, что все под контролем. Охота начинается на тех, кто оказался свидетелем и выложил видео.

Полиция Москвы начала поиск и арест граждан, которые публикуют видео прилётов. На состояние 11:50 по МСК есть несколько задержанных. Причина задержаний — новая статья 15.5 КоАП Москвы.

Государство борется не с причиной, не с последствиями - оно борется с изображением. И действительно - если закрыть глаза на пожар, можно некоторое время делать вид, что ничего не горит.

Блогер Максим Калашников сообщил, что его вызвали в полицию из-за публикаций кадров с последствиями атаки на МНПЗ.

Странное время. Вместо того чтобы искать причины угроз, ищут свидетелей. Вместо того чтобы спорить о безопасности, спорят о праве смотреть в окно.

Параллельно активизировались боты. Стоило заговорить о возможных последствиях удара, как из цифровых щелей вылезли десятки опровергателей академика Легасова, уверяющие, что ничего не произойдет и беспокоиться не о чем. И кому они все это объясняют? Человеку, который полтора года проработал на этом заводе и прослушал не один десяток часов лекций по безопасности.

Интернет вообще удивительное место. Здесь всегда найдется человек, который знает объект лучше тех, кто на нем работал. И лучше академика Легасова.

Если государство опирается на таких защитников, то главный риск для него находится не на линии фронта, а в комментариях под собственными новостями.

«Зубоскальство многих релокантов говорит не столько о ненависти к Москве, где они когда-то жили и, допускаю, были счастливы, сколько о разрыве с ней»

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПРОЕКТ «REPUBLIC» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПРОЕКТ «REPUBLIC»

18 июня произошла самая массовая атака БПЛА за всю историю войны — Украина запустила по России 992 дрона. 200 из них вылетели на Москву, в результате чего второй раз за месяц удар пришелся по НПЗ в Капотне. Горящий НПЗ с эффектно отлетевшей крышкой нефтяного резервуара мгновенно стал новым образом войны, а также поводом для дискуссии о том, почувствуют ли жители самого благополучного города России на себе ее последствия.

При виде черного дыма над новостройками многие комментаторы не скрывали своего восторга. О подлинных причинах злорадства бывших москвичей — новая колонка режиссера Сергея Ерженкова, родившегося и выросшего в Капотне.

Всю ночь писал колонку про Капотню.


То, что удары принимают на себя прежде всего окраины, а не центр Москвы, где находятся центры принятия решений, — не просто особенность военной географии. Это точное воспроизведение географии социальной. Война не сломала существующий порядок вещей. Она лишь обвела его жирным карандашом: те, кто и в мирное время не имел права на центр и довольствовался углом в филиале ада, теперь не имеет права и на безопасность.

Веселые мемы с отлетевшей крышкой цистерны публикуют те, у кого была привилегия, продав дорогую недвижимость в центральном районе Москвы, осесть где-то в безопасной Европе. А те, кого эта самая крышка могла похоронить заживо, остались. Возможно, среди них есть и такой же студент-пробоотборщик, каким когда-то был я. Такой же парень в бушлате не по размеру, который лезет по металлической лестнице на эстакаду не потому что об этом мечтал, а потому что ему нужны деньги на жизнь, на учебу, на будущее. А также водители, лаборанты, слесари — люди, которых никогда не приглашают комментировать историю, хотя именно они чаще других оказываются внутри нее.

Они не могли уехать. У них не было и нет запасного города, нет привилегии выбирать между разными вариантами безопасности. У многих из них вообще нет ничего, кроме этого района, этого завода и этого пейзажа с трубами и факелом над горизонтом.

Прекрасный текст Ерженкова о бомбежках Капотни. Так и есть.

Нейросетевые умельцы со стрима Кашина сделали песню про Капотню, авторский текст Анны Монгайт

Сегодня на Republic* вышел очень для меня важный текст Сергея Ерженкова с заголовком "Можно ли радоваться взрывам на заводе в Капотне?" Я бы никогда такой заголовок не поставил, если б от людей, которых считаю близкими, не услышал вчера, что да, конечно, можно. Для меня же сама идея, что можно радоваться взрывам, кажется невозможной — и никакие слова в ее оправдание не кажутся мне убедительными. Я очень рад, что есть люди, которые разделяют эту точку зрения.

Когда в 1930-е строили завод, вместе с ним строили и Капотню. Сначала — Первый квартал, где рабочие со всего Союза ютились в деревянных бараках коридорного типа. Потом пришла другая эпоха. После войны над пустырями поднялись дома Второго квартала — основательные, украшенные барельефами, розетками и строгими линиями сталинского ампира. Их строили немецкие военнопленные для нефтяников, конструкторов, инженеров — для людей большой индустриальной эпохи, умевших создавать вещи куда более сложные, чем личный бренд.

Деды троих моих одноклассников жили именно в этих домах. Их портреты висели на доске почета. Они были москвичами в том старом смысле слова, который сегодня почти вышел из употребления. Их принадлежность к городу определялась не медийностью, не числом коктейлей, выпитых на Патриарших. Они не рассказывали Москве, какой ей следует быть. Они ее строили.

Люди, у которых нет своих мест, легко рассуждают о чужих. Когда нет личной топографии, нет и личной боли. Все становится политическим тезисом. Капотня — тезис о депрессивном востоке, который пахнет несчастьем. Марьино — тезис об ипотечниках, которые вечера проводят в разливайках на первых этажах своих человейников. Дзержинский — просто неприятное слово на карте.

Зубоскальство многих релокантов говорит не столько о ненависти к Москве, где они когда-то жили и, допускаю, были счастливы, сколько о разрыве с ней. О потере той последней нити, которая связывает человека с конкретным двором, конкретным домом, конкретным окном, в котором когда-то горел свет. Потому что страшно бывает только за свое. За улицу, которую знаешь наизусть. За двор, мимо которого ходил в школу. За район, который можешь ругать сколько угодно сам, но не готов отдать на растерзание чужому.

А когда ⁠таких мест больше не остается, весь мир ⁠превращается в абстракцию, в карту боевых ⁠действий — без запахов, без голосов, без памяти.

И еще, читая мемуарную часть этого текста, про сам завод, я сразу вспомнил свой первый и единственный фильм, который мы снимали с Алишер Хамидходжаевым в далеком 2009 году. Он называется "Кто-то, но не ты". И он — о людях. Ссылка ведет на рутрекер, но это авторская раздача — когда-то давно я положил его туда, и, кажется, больше его нигде нет.

* Минюст РФ считает "иноагентом"