Под сводами храма звучит какой-то блатняк в исполнении ветерана-афганца. Напротив алтаря - отработка позиций для стрельбы из автомата и армейский рукопашный бой. Так в храме святых Петра и Павла в подмосковном поселке Обухово отметили Сретение. День встречи человека с Богом. Пространство, созданное для тихой молитвы, оказалось способно вместить и строевой шаг.

Пишут, что это были показательные выступления воспитанников Центра патриотического воспитания «Динамит». Динамит- это позывной некоего Тимофея Егорова, погибшего на СВО.

И вот сегодня Балашихинская епархия временно отстранила протоиерея Сергия Решетняка от обязанностей настоятеля Петропавловского храма. В опубликованном указе причиной названы «молодежные мероприятия в помещениях для богослужения».

Формулировка аккуратная, канцелярская, почти стерильная. Ни слова о камуфляже, ни слова об автоматах, ни слова о том, что сакрализация войны вообще-то противоречит самому духу канонической традиции.

Когда алтарное пространство начинает служить декорацией для военной хореографии или агитации, это уже не просто «молодежное мероприятие». Это подмена смысла. Недавно писал об этом.

В храме в принципе невозможны любые изображения сцен насилия, кроме усекновение главы Ионна Крестителя и страданий христианских мучеников.

Война может признаваться трагической необходимостью, но никак не прославляться.

Недавно псковский губернатор показал нам новых святых, погибших на СВО рядовых, которых стали изображать на иконах. В Брянске, Самаре - та же история.

Патриарх, судя по всему, поддерживает такую иконопись. Погибших на СВО он как-то уподобил Христу.

«Он <боец СВО> себя приносит в жертву за других. И потому верим, что эта жертва смывает все грехи, которые человек совершил».

Патриарх, видимо, не читал 13 правило Василия Великого про воинов, совершивших убийство. В качестве покаяния им следовало бы в течение трех лет воздерживаться от Святого Причастия («…. они, как имеющие нечистые руки, три года удержалися от приобщения токмо святых таин»).

Впрочем, допускаю, для патриарха, который нарушил уже все мыслимые и немыслимые каноны, Василий Великий больше не является духовным авторитетом. На смену приходит новый духовный ориентир - позывной Динамит. Не святитель, не ученый, не мудрец - а простой пацан, понятный без всяких богословских толкований. Марш, строевая, автомат - вот теперь мерило духовного веса.

Сегодня я, готовясь к написанию статьи, восстанавливал хронологию дела схиигумена Сергия Романова - того самого, чья история разворачивалась на глазах у всей страны в пандемийную эпоху. История трижды судимого схиигумена (дважды - за убийство) - пример того, как церковная бюрократия умеет молчать, когда надо говорить, и говорить, когда надо молчать.

После того как мне в монастыре сломали руку, и историю уже невозможно было замолчать, Екатеринбургская епархия, прежде с показной невозмутимостью от любых интервью отказывавшаяся, вдруг, словно по щелчку, сама на нас вышла и согласилась ответить на вопросы. На интервью пришел не сам митрополит Евгений (Кульберг), а протоиерей Максим Меняйло, которому, судя по всему, была поручена роль громоотвода. Это был июль 2020 года.
Когда я спросил у Меняйло, почему РПЦ, в нарушении всех апостольских правил, в частности, правила 66, предписывающего исторжение из сана клирика, участвовавшего в убийстве, и правила 25, прямо устанавливающего убийство как непреодолимое препятствие к священству, - так вот, почему РПЦ в лице архимандрита Викентия рукоположила Романова, протоиерей ответил мне уклончиво. Мы не должны, сказал он, схематично подходить к канонам: Сергий деятельно раскаялся, а потому церковь, как и подобает любящей матери, вновь приняла его в свое лоно. Я запомнил этот ответ - не потому, что он был убедителен, а именно потому, что не был. Запомнил, потому что дальше Меняйло, почувствовав, что почва под ним зыблется, перевел игру на близкий нам либеральный фланг и пустился в рассуждения про актера Ефремова: вот вы, дескать, холили его, любили, а как только оступился - в миг бросили, предали и отвернулись; но мать церковь не такая, она не предает своих чад.

После того как фильм вышел, Екатеринбургская митрополия, судя по всему, осознала, что устами Меняйло она наговорила такого, что теперь требуется срочно отыгрывать назад. Позиция сменилась резко, почти демонстративно: теперь митрополит Евгений принялся уверять, что они-де ничего не знали о криминальном прошлом опального схиигумена, что епархия была введена в заблуждение расплывчатой фразой из автобиографии Романова: «1984–1997 гг. находился и работал в УЩ-349/13 по специальности электрика».​​​​​​​​​​​​​​​​

Это была ложь митрополита. Попытка выскользнуть из-под ответственности, сделать вид, будто факты о судимости Романова всплыли внезапно и только сейчас, в связи с приездом Собчак. Я не случайно акцентировал внимание на датах - июль 2020 года. К тому моменту уже как минимум три года были детально известны обстоятельства убийства, совершенного Романовым с подельником. Ограбление. Убийство с особой жестокостью. Тело - в мешок и с моста. Это не слухи, не пересказы - это задокументированная история. В 2017 - я тогда был шеф-редактором программы «Бремя новостей» - мы отправляли Лешу Коростелева в Екатеринбург. Там он снял уральскую журналистку, которой удалось получить справку о судимости стремительно набирающего популярность схиигумена. К тому моменту к нему уже ездили не только Наталья Поклонская, но и участники «Уральских пельменей», хоккеист Павел Дацюк и другие публичные фигуры.

Епархия не могла не знать о судимости Романова. Правда в том, что Кульберг, Меняйло и другие годами закрывали глаза на очевидные нарушения канонических правил, потому что монастырь приносил колоссальный доход. И когда Романов, загнанный уже в угол перед штурмом монастыря, заявил, что лично передал епархии несколько миллионов долларов, - это прозвучало не как фантазия отчаявшегося человека. В этом утверждении очень многое сходится. И в этом вопросе я склонен ему верить.

Российские чиновники стали дружно опровергать анонсированную на 1 апреля полную блокировку телеграм. Но последствия этого то ли вброса, то ли инсайда уже налицо: ВПН-сетка Волкова-Климарева потирает руки и подсчитывает прибыль, акции VK поползли вверх. Классический вин-вин двух внешне непримиримых соперников: и власть довольна - так укрепляется цифровой суверенитет, заодно и внутренний рынок растет, - и коммерсы от оппозиции тоже остались не внакладе: появляется новый повод для тревожных стримов.

Но я скажу вам вот что.
Блокировка телеграм рано или поздно случится.

Я не раз и не два писал - еще со времен пандемии, - что весь мир будет строить цифровые загоны, и в этом отношении нет особой разницы между восточными деспотиями и западными демократиями - где это только возможно, мессенджеры и соцсети будут национализированы. Ни одна страна мира, если ей предоставить право выбора, не согласится хранить данные своих граждан на неподконтрольных серверах.

Будет как с железнодорожной колеей. Будет стефенсоновская - 1435 мм, западный стандарт, по ней пойдут поезда из Парижа в Берлин и из Варшавы в Мадрид - и будет николаевская, она же - путинская по духу и исполнению, со своей намеренно несовместимой колеей шириной в 1524 мм. Помните такой древний мем с таким же древним дедом - «клади широкое на широкое»? Ну вот и положили. Не по недоразумению, а по злому умыслу. Чтобы вражеские эшелоны со снабжением не доехали, чтобы выгоны противника встали колом на границе.

Цифровой суверенитет - это та же колея. Свой мессенджер, своя соцсеть, свои стандарты протоколов, своя длина шпал. Несовместимость - как военная доктрина и новая национальная идея. И вот уже цифровые вагоны не стыкуются, мемы не доезжают, репосты застревают на таможне. А главное - люди смотрят друг на друга через пограничный шлагбаум, и чем дольше они вот так стоять и смотрят, тем более чужими друг другу кажутся.

Такова и была задача - разорвать связь двух Россий. Уехавшей и оставшейся.

ВПН - это, конечно, хорошо. Но мы катастрофически переоцениваем человеческую волю и недооцениваем лень.
Когда я последний раз был в России, я продержался неделю. Ровно неделю я был самоотверженным цифровым партизаном : включал, ждал, пока подключится, настраивал, переподключал. А потом просто перестал. По самым прозаическим соображениям: лень было включать, боялся остаться без зарядки, жалко было денег на нормальный тариф - выберете нужное, все варианты верные. Фейсбук не читал, ютуб не смотрел, жил так, как жило большинство вокруг меня, - и ничего, не умер, привык.

Аудитория заблокированных платформ будет неизбежно сокращаться - таков мой неутешительный прогноз. Просто потому, что человек ленив, а привычка сильнее
убеждений.

Обидно, что на месте одного большого телеграма, где были все, возникнет целая россыпь мелких платформ. Каждая для своих. Жалко, конечно. Универсального места встречи больше не будет. Власти, между прочим, именно это и было нужно - разделяй и властвуй, старый рецепт, работающий безотказно.

Против канского подростка Никиты Уварова, того самого, что когда-то в кубическом мире Майнкрафт обсуждал взрыв здания ФСБ, обвинили в распространении среди сокамерников «законов криминального мира». Случилось это всего за месяц до освобождения.

Так случилось, что я знаком с правозащитниками, которые помогают семье Никиты. Для одного из них эта история - уже не работа, а личная боль. Он говорит о Никите так, как говорят о сыне. И, зная, как устроена система изнутри, понимает: парню не просто дают новый срок - ему ломают жизнь. Последовательно и методично. За непокорность. За дерзость. За характер.

Я напомню предысторию дела канских подростков. В 2022 году Никите было 16 лет. 16 - возраст, когда в нормальной стране человек спорит с учителем литературы, а не с государством. Его приговорили к 5 годам колонии по статье о «прохождении обучения в целях осуществления террористической деятельности». Повод? Поводом были листовки с требованием освободить политзаключенных, интерес к Бакунину и Кропоткину, а также переписка в компьютерной игре, где подростки обсуждали взрыв виртуального здания ФСБ.

Обыски проводили следователи из Красноярска. Помимо анархистской литературы, изъяли компьютер, откуда извлекли диалоги из игры Майнкрафт, в которых ребята обсуждали взрывы. И вдруг следователей осенило: перед ними - не просто экстремизм, а почти готовый теракт. Статья выросла. Дело потяжелело. Погоны получили новые звездочки.

Двое друзей Никиты - Денис Михайленко и Богдан Андреев - пошли на сделку со следствием и дали нужные показания, за что получили условные сроки. А принципиальный Никита пошел до конца - за свои идеалы и убеждения.

Система такую принципиальность не любит. Она ее запоминает и потом наказывает.

За месяц до освобождения - новое уголовное дело. Какой-то зависимый сокамерник заучивает текст, выданный ему ФСБ-шниками, про то, что Уваров не встал на путь исправления, и вообще, пока сидел, увлекся Бандерой, оговор вносят в нужный протокол, а для убедительности подключают ментовской канал Рен-ТВ, который и про меня делал подобные сюжеты, используя ФСБ-шное видео. И все - новое дело состряпано, готовьте дырочки под звездочки!

Я знаю, что, пока Никита отбывал срок, к нему не раз приходили с предложением написать прошение о помиловании на имя Путина. Он отказался. «Я не буду писать прошение человеку, по вине которого я здесь оказался». В этом вся суть. Система многое может простить. Глупость. Испуг. Предательство. Но она не прощает отказа склонить голову.

Я когда-то писал - еще на примере фигурантов Московского дела, - что у силовиков установка: если человек анархист - срок становится длиннее. Будто в системе срабатывает тревожный датчик.

Не только я это замечал. Многие обращали внимание на странный дисбаланс: приговоры правым и левым как будто взвешиваются на разных весах. Правые системе понятнее. Они мыслят вертикально. Им близка идея силы, порядка, иерархии - я я не исключаю, что рядовые сотрудники на местах иногда испытывают к правым нечто вроде скрытого сочувствия. А вот на анархию у ментов всех мастей аллергия.

Когда меня арестовывали в Касимове, адвокат, понимая эту особенную любовь силовиков к анархистам, приехал в мою московскую квартиру и первым делом вынес оттуда книги Бакунина, Штирнера и лекции Рябова.

Я вспоминаю еще одну сцену. Я снимал фильм о двух толстовцах и анархистах. Один из героев приехал в дом-музей Кропоткина в Дмитрове. Сотрудникам музея, как нам тихо объяснили, строго-настрого запрещено говорить об анархизме - вся экскурсия, таким образом, сводится к рассказу о том, как старый Кропоткин выращивал овощи на огороде. Почти пионер будущих guerrilla gardening - зеленый партизан, захватывающий пустыри, чтобы выращивать на них овощи.

Государство может спорить с националистом, с либералом - это все разговор внутри системы координат. Но с теми, кто ставит под вопрос саму необходимость этой координатной сетки, разговор получается коротким и грубым. И чем моложе человек, чем упрямее его характер, тем система безжалостнее к нему относится.

Я часто вспоминаю слова деда Андрея, родного брата моей бабушки, человека, который закончил войну только в 46, уже на Дальнем Востоке. Мы шли вдоль берега Оки: он забрасывал свой «телевизор», стоя по пояс в воде, а я стоял на берегу и палкой усмирял только что пойманного сома. «Война, - говорил он, - делает из героев трусов, а из трусов - героев. И никогда - ни по глазам, ни по осанке, ни по правильным речам - ты не угадаешь, кто в решающий момент останется стоять, как вкопанный, а кто ринется вперед. Кто протянет тебе руку помощи, а кто отвернется».

Эти четыре года сжали людей, как гидравлический пресс сжимает металл. С поверхности сошла краска. Что казалось твердым и несгибаемым, обнаружилось податливым и мягким. Ломались те, на кого я рассчитывал без оговорок. Они падали - но не под пулями и огнем, а под тяжестью собственного страха, под соблазном удобства, под тихой завистью. Кто казался героем, тот стал карикатурой на самого себя.

Но я видел и другое. Неожиданные примеры стойкости и мужества. Видел людей, которые не кричали о чести - и все же сберегли ее. За эти четыре года я увидел столько добрых, любящих и упрямо неравнодушных людей, сколько за прежнюю, мирную жизнь не встречал.

Эти четыре года принесли столько боли, горя и утрат, что их хватило бы на несколько жизней. Они переломали судьбы, обнажили наши слабости и страхи. Но вместе с тем война явила нам живые примеры стойкости и мужества.

Война делает все резче. Она увеличивает контрасты, ускоряет ход времени. За день проживаешь десятилетие, за год - целую судьбу.

Урок войны не в исторических итогах, а в утрате иллюзий. В понимании, что ценность имеют не громкие слова, пусть и созвучные твоим идеалам и установкам, а прежде всего - поступки. Не риторика, а способность выдержать давление и не распасться.

И, может быть, именно в этом еще один горький урок войны - в том, что сквозь страдание проступает подлинное. И становится видно, кто есть кто. Война учит ценить не абстрактную жизнь, а конкретных людей, которые идут рядом и не отводят глаз.

Фильм «Кушнир» удостоен специального приза премии «Профессия - журналист». Церемония прошла в эти выходные а Берлине.

Я хочу еще раз поблагодарить тех, без кого «Кушнир» не состоялся бы. В первую очередь - зрителей, чьи пожертвования стали отправной точкой всего проекта длиною в год. Поблагодарить Сашу Уржанова, Иру, Мишу, Дашу - коллег, с которыми меня объединяет не столько профессия, сколько человеческая близость. Поблагодарить всех членов жюри.

Ниже приведу чуть расширенную версию речи, которую я произнес со сцены в Берлине.

Получать премию за документальный фильм сегодня - это немного странное чувство. Потому что документальное кино сейчас почти всегда убыточно, это тот жанр, о котором редакция, умеющая считать деньги и ресурсы, будет думать в самую последнюю очередь. Ни один стоящий документальный фильм не поддается алгоритмам, его нельзя «прогреть» или как-то оптимизировать под удержание аудитории. Проще организовать на скорую руку стрим и уже к вечеру, откинувшись в кресле, удовлетворенно наблюдать за крутящимся счетчиком просмотров.

Документальный фильм так не работает. Он требует времени. Тишины. Иногда - риска. И почти всегда - убытка.

Мы, документалисты, оказались в особенно сложной ситуации в эмиграции. С одной стороны, у нас почти нет доступа к западным фондам. Часто от нас ждут заранее определенной повестки - экологической, гендерной, социальной, - ставя перед неприятным выбором: снимать про то, о чем болит, но без денег и на голом энтузиазме, или про то, на что легче найти финансирование. С другой стороны, есть эмигрантские медиа, которые тоже можно понять. Они хотят KPI, охваты, метрики. Им нужны быстрые реакции и предсказуемый трафик.

Мы, документалисты, оказались зажатыми между грантовой повесткой и безжалостными алгоритмами.

Поэтому одно то, что фильм про Павла Кушнира увидел свет, нужно воспринимать как настоящее чудо. Чудо, которые было бы невозможно без зрителей.

Я убежден: именно документальные фильмы останутся культурным и интеллектуальным наследием этой волны эмиграции. Не сторис, не стримы, не весь тот информационный фастфуд, которым кормят зрителя, а длинные, сложные, иногда неровные, но честные фильмы - про людей, про разлом, про время.

Я очень надеюсь, что появятся меценаты и спонсоры, которыми руководят не только сиюминутные импульсы и внутривидовая борьба внутри оппозиции, а более глубокие соображения - ответственность за память и архив эпохи. Пройдет десять, двадцать лет - и именно фильмы станут материалами для исследований. Я сам долго работал в новостях и еженедельных программах. И вот спустя каких-то десять лет мне самому сложно отыскать в архивах свои же сюжеты. Но даже если бы я их нашел и выложил - кому сейчас они интересны? Другое дело - фильмы. Они станут тем окном, через которое будут заглядывать из будущего в настоящее. По ним будут судить, о чем мы говорили, за что переживали, чего боялись, во что верили.

Пользуясь этой сценой, я хочу сказать простую вещь: поддержите документальное кино. Оно сейчас действительно в этом нуждается. Не ради нас, документалистов, собравшихся здесь, не ради меня, Романа Супера или Кости Гольденцвайга, а ради будущего понимания того, что мы переживаем сегодня.

Обращает на себя внимание, что Украина бескомпромисно казалось бы борясь с РФ, тратит десятки дронов чтобы сжечь бак на какой то провинциальной нефтебазе (сто двадцать дронов запущено, два бака сожжено, примерно так можно описать итоги средней ночи украинских атак), но совершенно избегает атак по домам в которых этой ночью спят российские министры, губернаторы, друзья-сообщники Путина, российские генералы и руководители региональных управлений ФСБ, руководители и владельцы оборонных концернов и так далее. За четыре года не припомню ни одного подобного сообщения. Даже индивидуальный террор против некоторых из обозначенных категорий - строго за пределами жилых помещений, пусть даже на выходе из дома, но не внутри. С российской стороны почти тоже самое - хотя отдельные украинские олигархи активно поддерживающие ВСУ или добровольцев даже погибли в ходе подобных атак, "ни одного депутата не пострадало", во всяком случае у себя дома. Если пальба идёт, то только во дворе. Хотя практически еженощно над Украиной сотни российских дронов и адреса проживания значимых людей не секрет. Если в своём доме погибает семья, то это будут "простые люди", иногда суперважный конструктор чего-то ракетного, но не более того. И дело тут явно не в том, что посёлки, где живут подобные люди прикрыты "Панцырями" или "Гепардами", на все посёлки никакой техники не хватит, да и возможности её ограничены. Нет, все эти люди боятся после войны встретится где то либо в магазине "Философия" в Тель-Авиве (для тех кто пропустил, это там где украинским и российским олигархам и коррупционерам выдают конвертированную наличку в пакетах), либо на очередном Эпштейн-стайл острове, либо по простому, в Давосе и услышать неприятный вопрос - это ты мол, ..., на меня дрон наслал, дом спалил?
В общем, пока дело не перейдёт на уровень, реального взаимоуничтожения элит, а не холопов, ни в какое "никогда мы не будем братьями", я не верю. Ссорятся напрочь семьи, старые знакомые и новые незнакомые в соцсетях, а элиты, были, есть и будут вась-вась.

Отличный пост.

Можно сколько угодно сотрясать воздух разговорами об экзистенциальных угрозах и войне до последнего патрона, - но есть простая арифметика.

Одна война длится три дня - и за это время выкошена почти вся верхушка иранского режима: аятолла, генералы, командующие, ключевые силовики. Другая война длится пятый год. Сотни тысяч убитых и города в руинах, но если посмотреть вверх - туда, где принимаются решения, - там полная тишина. Поразительная точность ударов по инфраструктуре - и поразительная неточность по центрам принятия решений.

Если за четыре года не произошло прямого взаимного уничтожения элит,
значит, где-то внутри системы есть негласное понимание границ.

Внизу - мобилизация и паника. Наверху - спокойствие и стабильность. Внизу - «никогда не простим» и «гореть вам всем в аду». Наверху - дипломатия и язык умолчаний.

Списки элит если и обновляются, то не от ракет, а от внутриклановых ротаций и зачисток.

И это главный маркер любой войны. Не количество дронов, не дальность ракет, не количество убитых среди тяглого люда, - а степень риска для тех, кто эту войну объявил.

Это не тотальная война, это затянувшийся управляемый конфликт, у которого слишком много бенефициаров, чтобы вот так просто закончиться. Нижние этажи оплачивают амбиции верхних. И пока верхние этажи не горят, общественный договор не поменяется. Это не война на уничижение противника любой ценой - это война на истощение собственного населения.

Музыкальные стриминги вычистили почти все творчество Агаты Кристи, Ad Marginem сняло с продажи книгу любимого Вальтера Беньямина, а полки Фаланстера выглядят как-то так.

И вся эта кастрация делается с каким-то упрямым стариковским азартом. Назло всем. Есть в этом насилии над культурой плохо скрываемое злорадство: не просто убрать, а унизить; не просто снять с полки, а обесценить.

Мы люди не мстительные, но очень бы хотелось, чтобы в прекрасной России будущего все книги Мединского были обтянуты латексом, который давно доказал свою эффективность в предотвращении нежелательных последствий.