***
Меж камышей стигийских,
осочки ичкерийской
часочки профетического гнева
тошнит зигзагом мизгиря –
возницы венчурных кривизн.
И львиная крапивинка огня
так зря… в беззвездном сумраке
Эреба.

... но дым Отечества милей, чем лоск могил,
и Мефистофель энергичный в выцветших глазах
легата мил; и склизкий корневик – отродье
сельской хлипи; и летуна надгробье, созрев-
шее под кипень – кашля глашатая; и птички
витье шалое («чив-чив») –
старик анафематствует,

как человек-устой-
чивый земляк

уединенный дивий,
от дубравы вепрь

подрыв
и бурев-
ой бурав
убив-
но человек –

невольник-beef и индикатор дани ветру,
костянка-грамота, сиротный кочеток под
инфинитной стаи грай –
свирец, свисток.

... но дым, но mea culpa, но гид-
ры культи феминные
царев(н)ы гетто букв

… но «гм» отечества милей, чем восп-
аление закатное
агатное кызыл
апокалип
-тоз.

Старик,
чей взору непокорный контур –
Псатирелла,
чей золотарь – монарх,
чей Молох –
олух полудохлый.

***
Хвои высоковерхие, вои-
ны ныра жестоковыйные.
Купол коверкает до
молодецкой упали

надежда, что дерево
превращается
в катапульту?

Так и страшает культя
-тишна лесовая, силенция
расшатанных корней, фантомно
крона болевая –

граище потенциалами –
птицами большими и малыми,
чьи крики предупреж-
дают:
«Смена локации, смена локации,
новый сезон, новый сезон
отъявленный навигации».

Кроме того, кричит
в тыльном камне пульпит:
«Увы вам! И дрону, и дому,
и трону, и гусарскому эсхатону».

И дрогнув? Нет.

Всхлип Иудин проглотит Петр.
За продолжение поцелуев во время трепки,

кипиша под брюшком почвенников вовзят,
ерзали да попали в игралище,
не телосожжением,
но телосложением

в ямище

ведают

зря разве

ведают

вепри народные, хепри
солнцеукладчики

вятшие

тявки...

кочуют средь сосен, втуне
несомы в обличье колтунной суки,
а когда говоришь: «Иисусе»,
приходит уполномоченный
клокотун

ту-ту-ту
ту-ту-ту

На темном пузе леса мертвые щенки,
ищи как щепки в бедном мире
до вновь сезонной течки, Леты
пока чернильно млеко
накося-высоси.

Пока не выкосит –
кусь кличевыми-свечными
зубами (Х)рамовое пространство,
тёмную молчь новобранцев.

Кошмарный сон №

Выхожу из подъезда на свой отдалённый райончик. Туманно и безлюдно. Только автобусы сопят количеством в 8-10 шт, дряхлые ЛИАЗы. Как раненые животные серые. Прозрачные птицы с неба предупреждают: «Осторожно, так уже нашёл свою смерть Кнут Гамсун». Скрываюсь в подъезде. Как-то тут замешана демоническая женщина-маньячка, которая наживалась на вывозе модных шмоточных айтемов из Украины. Постепенно она перешла к убийствам и на родине, обольщает девушек на трасе, а потом истязает их в дачном домишке (в одном случае виной всему были трусы Ralph Lauren).

Интерлюдия: убивица в тёмном облаке в компании с такими трансгрессирующими персонажами как Николай Ставрогин в исполнении Максима Матвеева, молодая Габриэль Витткоп и Натэлла Сперанская.

А сегодня у меня др. Хотите сделать мне подарок? Разместите у себя афишку сказки с подписью «идите в кино». Зачем? А мы сейчас разлетимся по земле через этот фильм, как невидимые птицы, дадим всем посмотреть наши галлюцинации. Разве это не чудесно, сидишь в подвале с заколоченными окнами, обсуждаешь карлика, который играет в прятки, проходит почти 30 лет и эта история разлетается по миру, карлик вылезает из маргинального мифа, становится Реальным! Он ищет мерцающего бандоса, блуждая по слоям. Все это мы обсуждали в подвалах, на стремных хатах 30 лет назад, а теперь вот так.

Релизнули тут с замечательным Ярославом Глущенковым — Атакой Медузы (https://syg.ma/@zhurnal-zdies-zhurnal-zdies/iaroslav-glushchienkov-eto-takoi-or-stikhotvorieniia-s-priedisloviiem-vladimira-biekmiemietieva) такую гебефреническую вещицу https://onerpm.link/375302883437.

Теология кувалды. С одной стороны — «священная война», с другой — окувалдивание, или вот такие речи от успешного бизнесмена, руководителя наемного военного отряда: «мы не берём «петухов» в ЧВК «Вагнер». Мы рекомендовали сформировать из них отдельную «петушиную дивизию», которая, несомненно, проявит высокий боевой дух. Если коротко, среди бойцов ЧВК «Вагнер» «петухов» нет». Где связь «сакральности» и кувалды/петухов? — «Симплициссимус» — может быть самая сейчас актуальная книга: идет великая священная война, война католиков и протестантов, решаются религиозные судьбы христианского мира: это на уровне культурно-политической супраструктуры; а на уровне социально-экономической инфраструктуры: рождается капитализм, притом одним из важнейший аспектов этого зарождения были наемные военные отряды. И вот мы читаем такие эпизоды о нравах наемных воинов священной войны:

«не далее, как час тому назад, поставив их в затылок, пятерых застрелили, а так как он стоял шестым и последним, то пуля его не достигла, ибо раньше прошла пять туловищ, а посему они отрезали ему уши и нос, но до того принудили его (s. v.) облизать пятерым задницы. … Под конец выступил вперед солдат и сказал: «Господа, понеже все войско опозорено, что над этим бездельником (разумея тут рейтара) пять мужиков столь жестоко надругались, то будет справедливо, когда мы позорное сие пятно смоем и принудим этих плутов по сто раз облизать у рейтаров». Другой возразил: «Сей малый не стоит того, чтобы ему воздать такую честь; не был бы он такой продажной шкурой, то скорее бы согласился тысячу раз принять смерть, чем всем добрым солдатам в поношение свершить столь постыдное дело». Под конец единодушно порешили, что каждый из тех подчищенных мужиков сие самое произведет на десятерых солдатах, каждый раз приговаривая: «Тем самым смываю я и вытираю стыд, кой, по их мнению, приняли солдаты, когда продажная шкура подлизывала нам задницы». А после того как мужики исполнят чистую эту работу, хотели рассудить о том, как поступить с ними далее. Засим перешли они к делу; однако же мужики были столь строптивы, что нельзя их было к тому принудить ни посулом оставить им жизнь, ни различными пытками. Один из солдат отвел пятого мужика, который не был облизан, в сторону и сказал ему: «Ежели ты отречешься от бога и всех святых его, то я отпущу тебя, куда захочешь». На что мужик отвечал, что он всю свою жизнь не якшался со святыми, да и не водил особого знакомства с богом и поклялся в том soleniter, что знать не знает бога и не желает царствия небесного. На что солдат всадил ему в лоб пулю, отчего, однако ж, было столько же эффекту, как если бы ее попытались вогнать в стальную гору. Тут солдат выхватил палаш и сказал: «Ага, так вот ты какого разбору! Я обещал пустить тебя, куда захочешь; смотри, как я посылаю тебя в ад, когда ты не пожелал в рай», – и с теми словами рассек ему голову до зубов. … прочие солдаты прибрали к рукам четверых оставшихся мужиков, тех, которые были облизаны; они привязали их за руки и за ноги к повалившемуся дереву так ловко, что (s. v.) задницы как раз торчали кверху, после чего содрали с них штаны и, взяв несколько клафтеров твердого фитиля, насадили на него пуговицы и зачали пилить им задницы столь яро, что из них пошел красный сок. «Так, – говорили они, – надобно вам, плутам, вычищенные задницы подсушить». Мужики, правда, вопили прежалостно, однако ж не было им милости, а солдатам одна потеха, ибо они не переставали пилить, пока кожа и мясо не сошли с костей.»

Примерный план для новой вещи «Активные объявления»: Intro; Сердце гарпии: bug report; Вагонетка Пикмана (диалог); Zipped Murmurian Dress, Lyon Tumannyj AW 2022/2023; Синоптики и маги; Империя: пищевой симулятор; Outro.

tags: Августин Блаженный, Ада Лавлейс, алгебра, антинатализм, апофатизм, Вельтман, гарпии, гнезда, гончие, Готика 2, Данте, Екатерина Сиенская, Лавкрафт, любовь, метеорологики, мурмурация, охота, хонтология.

давний цикл, сдобренный особой сладкой горчинкой аутокомментарием http://articulationproject.net/15097

Такие вот итоги года горестного
(и дня стерильного как боль ума),
зря пифией ценимой, Еленой.

СОН МЕДВЕДЯ

Я не хочу, чтоб мной играли силы,
Как на трубе.
Не буду я подсвистывать унылой
И мизерной судьбе.

С блаженной радостью встречаю
Я новый день,
Сладка, сладка мне чашка чаю,
Утешна лень.

Какое счастье – что тебя
Никто не любит,
Твоих родимых во гробах
Засохли губы.

И вот летим – круглы и остры,
Дробь из ружья,
Все растворились братья, сестры,
Ушли мужья.

И всё – от шляпы до ботинок –
Внутри пальто,
Переходя в раствор пылинок,
Благою стало пустотой.

Но что, на плечи налегая,
На лапах привстает?
Во мне, в берлоге одичалой,
Медведь живет.

Вся жизнь – зима, и он зимой
Все плачет, уменьшаясь в росте,
Но миг настал – и он тобой
Выходит в мир, ломая кости.

И вот весной – ay – весной,
Как время петь,
Глаза вращая – он со мной
Давай реветь.

осень 1994

Прекрасный Режи Дебрэ

«Прекрасная поэма, идея, открытие — это не имеет определенной ценности. Если они разрушаются, прежде чем быть познанными, то ничего и не было. Если же они оказывают воздействие, если они цепляются за одного человека, а потом за другого, то их значение становится не предвидимым; оно сопричастно тому, что произойдет с этим человеком. Если человек погибнет без других последствий, то они погибнут точно так же».
(Поль Валери, Записные книжки)

Инвентарь документов должен расширять свою социальную опору, и потому не может здесь отделаться от политики. Это материя, соседствующая с политической. Каждому хорошо известно: всякое распространение тезисов имеет в виду борьбу за власть (будь то в психиатрии, в теоретической физике или в менеджменте). Здесь действует принципиальное условие, согласно которому передавать означает организовывать, а организовывать — волей-неволей создавать иерархию. Чтобы связать людей между собой в горизонтальном измерении, необходимо драматически начать, разделяя их в измерении вертикальном. По существу, неизвестны организации без структуры упорядоченности, без позиций первого, второго, третьего ранга и т. д. Отказ от иерархий зачастую совпадает с отказом от опосредования: это упование на мгновенное озарение. И оно достаточно близко к анархиствующей позиции, сводящейся к ностальгии по утраченной непосредственности (как мы это видим в случае с ситуационизмом). В христианской античности задачи наставника явным образом выпадали епископу, главе общины (авторитет решает, о чем необходимо мыслить), а иудейская традиция превращает наставника, раввина, в отца своих учеников. К тому же великие передатчики христианского Послания скрупулезно уточнили церковную иерархию (Псевдо-Дионисий Ареопагит скалькировал ее по образцу ангельских чинов). Мы видели, что происходящий во времени процесс телекоммуникации, объединяя предков с потомками, не сводится ни к физическому механизму (к звуковым волнам или к электрической схеме), ни к индустриально изготовленному прибору (радиоприемник, телевизор, компьютер). Чтобы сообщение продолжало циркулировать после смерти своего передатчика (и своих первых адресатов); чтобы мертвый сумел схватить живого, но живой сумел восторжествовать над мертвым, передача должна прибавить к инертным векторам памяти живую схему органиграммы. Отсюда рождается драма с многочисленными отзвуками, с захватами наследства, расколами, схизмами и отходом от заданных путей. Самомалейшая коммуникация обладает некоей стоимостью, потому что ни одно устройство не может без энергетических затрат извлекать сигналы из окружающей среды, подавляя случайную паразитность сигнала. Однако первому звену в цепи передачи (скажем: апостол Павел или Ленин, Фрейд или Лакан), помимо откашливания собственного рупора, приходится сталкиваться и с плевками противников. И тогда «шум» будет не неизбежным фоном всякой информации, но следствием борьбы за выживание в среде, где — как и для биологических видов, конкурирующих в одной и той же экологической нише, — для всех кандидатов на вечность нет (равноправного) места. Отсюда маневры высокой политики (объединение, фильтрация, исключение, конфискация, кооптация, ликвидация и т. д.), проводимые под давлением селекции, чтобы защититься от исключения, осуществляемого соседом. Ведь в противном случае концом бывает упразднение (например, закрытие Афинской школы Юстинианом в 529 г.).

По примеру всего, что служит иммунизации коллективного организма от беспорядка и агрессии, передача неизбежно задействует воинствующую (а иногда и военную) стратегию. Битва внутри, битва снаружи (пропагандировать свою веру или свои идеи означает бороться с враждебными). Коммуникация возможна просто «на все четыре стороны». Что касается передачи, то мы намеренно передаем как раз «наиболее драгоценное для нас», и то, что затрагивает живые произведения: значительные секреты (семьи, государства, изготовления, сердец, долгот, металлов, ремесла, партии, богов и т. д.); то, увековечивание чего позволяет коллективу образовывать единое целое, проецируя себя в общее будущее, — и ориентироваться в настоящем, отличаться от соседа, шагать с высоко поднятой головой. Это вещи, которые нельзя бросать на произвол судьбы, но они требуют инициации — постепенной и с помощью хорошо подобранных слов. Журналист осуществляет коммуникацию, преподаватель передает (отличие информации от знания). Нотариус регулирует преемственность, священник обеспечивает традицию (акты отличаются от ритуалов). Чтобы вступить в коммуникацию, достаточно заинтересоваться. Чтобы должным образом передавать, необходимо преобразовывать, а то и преображать. Находясь на страже цельности некоего мы, а не только соотнося два или несколько я, передача неотделима от построения идентичности, которое для индивидов больше касается «быть», нежели «иметь». И построение это столь же основополагающее, сколь хрупкое, потому что оно не относится к сфере основных жизненных программ — питания или секса, — но имеет в виду кропотливое плавание против течения энтропии (ведущей к дисперсии и исчезновению). Настоятельно необходима телесная «обработка» публики и ее публичных тел (обработка ремесленная, мистическая или наставительная — чему служат чародеи, барды, греки и римляне, аэды, клирики, пилоты, школьные учителя, катехизаторы), чтобы без всякой генетической гарантии продлевать жизнь корпуса знаний, ценностей и ноу-хау, который — плавающим движением между «сегодня» и «вчера» — определяет личностность коллектива.

Как пишет все тот же Беньямин, «чувство одиночества, похоже — явление рефлексивное, поражающее нас только тогда, когда до нас доходит отражение знакомых нам людей, более же всего тех, кого мы любим, когда они развлекаются (vergniigen sich) без нас в обществе. И вообще одинокий сам по себе, в жизни, ощущает свое одиночество лишь в мысли о — пусть неизвестной — женщине или каком — либо человеке, которые не одиноки и в чьем обществе он тоже не был бы одинок»[67]. Беньямин отсылает здесь, как и в других местах «Московского дневника», к Прусту (которого он переводил на немецкий язык) — «тоску эту, которую испытываешь, думая, что любимое существо веселится где — то, где тебя нет, куда ты не можешь пойти, — эту тоску дала ему любовь, любовь, для которой она как бы предназначена, которая внесет в нее определенность, придаст ей настоящее лицо»[68].

Казалось бы, Беньямин противоречит здесь своим словам о самих себе как наркотике одиночества. Но, по — видимому, одиночество вначале возникает из ревности, из фантазии о забывшем тебя другом субъекте, а уже затем этот разрыв позволяет человеку вступить в отношение с собственным непроницаемым «я» — ревновать себя, так сказать.

Одиночество этого рода связано с фантазией наблюдения через замочную скважину за миром, где тебя нет, с фантазией чистого, не связанного с «я» переживания. Когда Марсель Пруст уделяет столь большое место в своей книге переживанию ревности рассказчика, без конца воображающего распутную жизнь своей возлюбленной, то он очевидно проецирует этот опыт на опыт литературы вообще, на одинокое выстраивание возможного мира, где читатель никогда и не рождался. Излишне указывать на сладкую боль этого вуайеристского переживания. Идея «поисков утраченного времени» выражает временной аспект той же самой ревности — ностальгию по упускаемому, на которую и тратится время (в случае Пруста, полжизни). Одиночество затягивает и конституирует временную протяженность.

Аффект ревнивого одиночества столь силен именно потому, что смешивает острое наслаждение, приносимое этой фантазией, с болью непризнанное ™, которая почти тождественна несуществованию. Опыт такого одиночества есть опыт прижизненной смерти — он схватывается, например, в многочисленных рассказах о невидимках, которые проходят по миру незамеченными и получают от этого радость власти и боль исключенное [69].

Блез Паскаль, упомянутый уже нами как один из первых нововременных теоретиков онтологического одиночества, также связывает этот опыт с непризнанностью:

«Когда я размышляю о мимолетности моего существования, погруженного в вечность, которая была до меня и пребудет после, о ничтожности пространства, не только занимаемого, но и видимого мною, растворенного в безмерной бесконечности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я трепещу от страха и недоуменно вопрошаю себя: почему я здесь, а не там»[70]. И ниже: «Сколько держав даже не подозревают о нашем существовании!»[71]

Как мы будем убеждаться каждый раз, опыт одиночества близко подходит к опыту ничто — но не совпадает с ним. Это особенно верно для нововременного одиночества в понимании Паскаля и позднее единичности в версии Лейбница (оба — и математики, и философы): одиночество изменилось, когда была открыта реальная бесконечность мира. Теперь единица, как минимальная мера, превратилась в «бесконечно малую величину». Одиночество, так понятое, в отличие от наивно — атомистического представления о природе и об обществе, балансирует где — то между единицей и нулем.

А. Магун. Единство и одиночество: Курс политической философии Нового времени.

Но полного совпадения между ними нет потому, что боль ревности связана именно с тем, что во вновь открытом прекрасном мире не хватает мелочи — себя. Но если субъект становится здесь точкой исчезновения, то объект — мир — где — тебя — нет, чужой мир — становится единым до непроницаемости. Мы наблюдаем здесь поляризующий характер одиночества как отчуждения: чем больше один его полюс стремится к нулю, тем больше другой полюс становится аутично единым: уже более единым, чем любое целое: некоммуникабельным, вещным. В политическом мире это отчуждение выливается, с одной стороны, в фетишизацию, а с другой — в безличное абстрагирование социальных отношений.

Итак, уже в этом случае мы видим, что опыт ревности — отчуждения не просто негативен. Странным образом, он конститутивен для способа политического бытия, конститутивен не в меньшей мере, чем «призывающий» и опознающий оклик полицейского. Отчуждение, затенение, fading субъекта является условием его идентификации с обществом. Такой тип идентификации Жак Лакан называл воображаемым и сравнивал с узнаванием себя в зеркале. Дело не просто в том, что, как у Альтюссера, мы отождествляемся личностно с холодным безличным миром, а в том, что этот безличный мир отвечает нашим глубинным фантазмам, соответствует зазеркалью ревности и тоски. Только на этой подкладке возникает далее символическая идентификация с обществом как с голосом и императивом.

Джонатан Свифт, известный английский политический деятель, писатель и проницательный мыслитель, описал в начале XVIII века, как новая физическая оптика (микроскопы и телескопы) переплетается с новой социальной оптикой и рождает опыт трагического несоответствия субъекта миру, в котором он живет и в котором он хочет чувствовать себя как дома[72]. То этот мир слишком большой, то слишком маленький, но в любом случае несоизмерим субъекту. В этом смысле каждый из таких субъектов — то ли мелкая презираемая букашка (минимум), то ли маленький непризнанный король (максимум)[73]. И такой субъект может жить только в недостижимой утопии — отсюда утопическая легитимация пореволюционных обществ, утопический подтекст любой конституции.

Такого типа одиночество лежит не только в основе воображаемой, зрелищной сферы современных обществ, но и в основе социальных утопий и гетеротопий, которые были конститутивны для Нового времени: сначала в опыте Великих Открытий, а затем в опыте революций, особенно Американской.

Этот опыт одиночества, логически говоря, не только сталкивает единичность на границу небытия, но формирует особый, нега—, тивный симбиоз между единством государства и единичностью субъекта. Более того, уже здесь необязательной становится связь одиночества с конкретным субъектом. Одиночество происходит между ним и некоторым миром и может усматриваться в структуре этого мира (непроницаемого, сновидного, абсурдного) с тем же успехом, что и в душе индивида. Вообще, «одиночеством» часто называют место. Например, по — французски solitude — это не только одиночество, но и пустыня. Очевиден и временной аспект одиночества — ревности: оно затягивает и станозится, как выше сказано, наркотиком, длением, сама невыносимость которого приносит удовольствие. Так, именно через одиночество мы приходим к пониманию государства не только как функции единства, но и как пространства и времени, по определению пустого, но готового нас принять.

А. Магун. Единство и одиночество: Курс политической философии Нового времени.

ртутовращение годов, и гирька привесная
серьгой стучит в висок: ёшь твою медь,
доверия, ты, знаете, из плотоядных:
обеды обыдь снулою галактикой офсет.

автоматон сутулый, коверканьем льда сканью,
закончил картезианский сон, и озернён секрет
под микроскопом; и холод, эхолалия восторга,
скликает волчье солнышко в подзыбицу, в подклет.

рапирные наживы гили, гнили — режимы-slave,
лежим мы в сжиженной могиле,

«the smooth fluid grave»

«the vast liquid grave»

манкирующие манекены,
макабром, таки да.

Salute! Holla!
Универсальные Системы Монтажа!

Буду немного сегодня здесь https://www.facebook.com/events/1248222415789598/?ti=ls

«Ты, кто смотрит в небеса и живёт по луне… Ты, кто сам себе каждый… Ты, кто может летать… Ты, кто от мира рождён, но миру не принадлежит… Ты, кто пророчествует о будущем, не зная его… Ты, кто говорит с каждым в молчании… Ты, кто занимается любовью глазами… Ты, кто говорит с деревьями, уважает гномов и слышит, как растёт трава… Ты, кто прожил множество жизней и умер множеством смертей… Знай, что GONG – планета, где жизнь достойна того, чтобы её любить. Добро пожаловать – где ж ты пропадал?»

85 лет назад в город самоочарования прибыл наследник Сан Ра и Берроуза, успевший и пожить в Бит-Отеле, и поучаствовать в парижских волнениях 1968-го года (подарив полицейскому плюшевого медведя), и, конечно, создать свой собственный мир из музыки, пророчеств и странного мифа, который всё ещё продолжает жить после смерти его создателя, – Дэвид Аллен.

За долгую и плодотворную жизнь ему удалось не только стать своеобразной легендой и сбежать от славы, но и создать мифологическую систему, сплотить вокруг неё «круг» музыкальных групп, проектов и коллабораций, в центре которых, «как бриллиант в короне», он расположил Gong; а главное – прожить жизнь-подвиг, жизнь-праздник, жизнь-мечту. Откуда взялся его миф и чем он является, при чём тут Берроуз и Сан Ра и зачем это всё вообще, мы постарались отразить в нашей давней статье – давайте сегодня её вспомним:

https://katab.asia/2016/03/13/sex-drugs-spirit/

У Ханны Арендт есть, на мой взгляд, довольно удачное понятие для описания социальной жизни в авторитарных/тоталитарных обществах – тёмные времена. Это ситуация, когда “публичная сфера утратила силу освещать, которая изначально была частью её природы”.

Что же происходит с публичной сферой в тёмные времена? Она искривляется, идёт складками. Люди в тёмные времена не имеют сил противостоять власти государства. И несмотря на то, что Ханна Арендт считает бегство от мира при определённых условиях силой, эта сила не может противостоять власти. В складках публичного пространства возникают очаги приватности, где люди оказываются честны с собой и друг с другом. Они в тёмные времена становятся единственной формой публичности за пределами ослепляющего света госпропаганды. В этих складках люди объединяются в небольшие группы, сети или общины, которые скрываются от глаз государства до тех пор, власть не опознает в их приватности новую форму публичности. Тогда эту складку уничтожают.

Свет из этих складок может распространяться по извилистым каналам, многократно переотражаясь и теряя в яркости. В советское время политику обсуждали на кухнях, а политические идеи распространяли, от руки переписывая или перепечатывая тексты, называемые самиздатом. Сейчас в России и Беларуси люди пишут в секретных чатах в телеграме, сигнале и др. мессенджерах. Запреты на публикацию книг (в первую очередь подпадающих под запрет т. н. “ЛГБТ-пропаганды”) порождают новый самиздат.

Здесь надо оговориться, что, без сомнений, сама ситуация тёмных времен не может быть оправданием для активной или пассивной поддержки агрессивных действий политического режима, также как и уход от политической ответственности в сторону аполитичности – это тоже политический выбор, который влечет за собой ответственность. И с помощью концепции тёмных времен нельзя оправдывать тех, кто активно или молчаливо поддерживает режим. Типа у них нет выбора – времена такие. Но с помощью этой концепции можно описать, например, почему не видно тех, кто не поддерживает режим и как устроено пространство социальных взаимодействий. Оно искривлено и его не видно извне. Это, кстати, к вопросу о том, можно ли адекватно описывать российское общество, находясь за границей. Даже изнутри это не всегда просто сделать. Исследователю надо искать все эти складки.

Подробнее читайте в моей лекции, которую опубликовал лучший на сегодняшний день украинский теологический журнал “Богословські роздуми”. Эту лекцию я прочёл летом прошлого года на теологической школе, организованной Восточноевропейским институтом теологии. Ранее моя статья про тёмные времена вышла на эстонском языке в журнале “Akadeemia”, но вряд ли её кто-то из подписчиков сможет прочесть )

Леди Энн Друри, в девичестве Бэкон, была племянницей сэра Фрэнсиса и покровительницей Джона Донна. Когда в 1610 году умерла в пятнадцать лет её единственная дочь Элизабет, Донн написал в память о девушке поразительную "Анатомию мира", а два года спустя "Вторую годовщину", которую конспирологи норовят отнять у юной покойницы и передать более, на их взгляд, достойным персонажам; сейчас не о том.

Брат леди Энн Натаниэль был художником, сама леди Энн тоже писала — любительски, в качестве живописи всё это великой ценности не имеет, но смысл там не в художественных достоинствах. Для своего кабинета (мы бы такое помещение назвали скорее "чуланом", площадь его чуть больше двух квадратных метров) леди Друри расписала шестьдесят одну панель эмблематическими изображениями с латинскими и итальянскими девизами. Взяты эмблемы большей частью из популярных тогда сборников, исходники находятся и у Джеффри Уитни, и у Клода Парадена, но кое-что художница, видимо, придумывала сама. Леди Энн, набожная пуританка, наверное воспринимала создание этих панелей и пребывание среди них как род религиозной медитации, они побуждали к размышлению о "фрагментированном мире", о котором писал Донн в поминальной элегии.

Был ли особый смысл в первоначальном расположении панелей, какая-то сквозная тема, сейчас не скажешь. Их сняли со стен в родном Хостеде ещё в XVII столетии, какое-то время они висели в коридоре Хардвик-Хауса в Саффолке, потом коллекции отвели отдельную комнатку, на фотографии как раз она. Но вряд ли история была единой, весь смысл её как раз в дробности, в мозаике, из которой складывается мир и его восприятие.

Человек переходит ручей под девизом "Будь осторожен, когда идёшь вброд"; два цветка, подсписанные — исследователи расходятся в толковании — то ли "Или колется, или дурно пахнет", то ли "Или бери, или оставь как есть"; русалка, как положено, глядится в зеркало, подпись гласит то ли: "По лицу видна моя надежда", то ли "Надеюсь на внешность"; птица Рух тащит в когтях слона под девизом "Нет времени на пустяки" и т.д. Нынешнему человеку не всё понятно, но изображения, безусловно, исполнены значения.

Удивительно, насколько на панели леди Друри похожи изразцы печек из моих любимых залов декоративно-прикладного искусства Русского музея — исполнены изразцы, конечно, более мастеровито, всё-таки профессиональная работа, но на них тоже эмблемы с текстом. Лев со скипетром, "Знаю правительство"; птица, клюющая лист, "Тем питаюся"; дивный толстый зелёный заяц, возведший очи горе, и дева, указующая пальцем себе в грудь, я это, дескать, "Приучаю его к себе"; и прочие.

Если вдуматься, наши мемасики с подписями растут от того же корня, от потребности в эмблематическом сочетании картинки и текста, рождающем нечто, превосходящее простое сложение отдельных значений. Разве что делать их проще, чем расписные настенные панели или печные изразцы.