Приглашаем на новую встречу в Zoom и на YouTube! Уже 31-го июля и 1-го августа – двухдневный «Эфир → поиск»: в режиме онлайн-трансляции выступят молодые автор:ки, приглашенные шестью кураторами: Владимиром Бекмеметьевым, Яном Любимовым, Рамилем Ниязовым-Адылджяном, Иваном Полторацким, Софьей Сурковой и Артёмом Фейгельманом. Встречи состоятся в 18:30 по московскому времени.

→ Услышим стихи молодых поэтов и поэток из Перми, Нижнего Новгорода, Новосибирска, Челябинска, других городов страны и из-за рубежа →
→ Поговорим о «поиске»: как проявляется «поиск» в ежедневной поэтической работе? как меняется письмо молодых поэтов и поэток после 24-го февраля и какие пути развития молодой русскоязычной поэзии кажутся автор:кам наиболее важными? должны ли автор:ки стремиться к узнаваемой творческой манере или менять методы и темы? как преодолевать инерцию поэтической речи? что вообще такое «поисковая поэзия»? Эти и другие вопросы мы задали всем поэтам и поэткам, которые выступят на встрече — и в прямом эфире узнаем ответы.

31-го июля (18:30 мск) выступают:
→ Маша Мирошина, Ната Хусаинова, Илья Гришаев (куратор Владимир Бекмеметьев)
→ Катя Коляченко, Ян Илошвай, Руслан Валеев (куратор Ян Любимов)
→ Вiкця Удовiна, Анастасия Кудашева, Ульяна Баранова (кураторка Софья Суркова)

1 августа (18:30 мск) выступают
→ Нина Римская, Вероника Персидская, Мария Ульянова, Даниил Иткин (куратор Иван Полторацкий)
→ Шамиль Диди, Марина Березина, Настя Филатова (куратор Рамиль Ниязов-Адылджян)
→ Жанна Разумеева, Татьяна Присталова, Дмитрий Скородумов (куратор Артём Фейгельман)

Мы будем проводить трансляцию вечеров на нашем YouTube-канале
→ День первый
→ День второй

А сами встречи будут в Zoom, и чтобы поприсутствовать на них, вы можете зарегистрироваться на Timepad
→ День первый
→ День второй

Ждём вас!

Закончил 'детскую' сказку, 'эзотерическую' и травмоопасную. Уже сварено, но может быть сыро.

Сегодня читаем второй материал из серии, посвящённой молодой русскоязычной поэзии из регионов России и из-за рубежа. На связи – Пермь: стихотворения Владимира Бекмеметьева, Игоря Ванькова, Ильи Гришаева, Марии Клюс, Маши Мирошиной, проекта стул, Наташи Михалевой, Яны Полевич и Наты Хусаиновой предварены смелым вступлением Владимира Бекмеметьева.
→ Читайте в «Дайджесте»

«...Герой аутсайда, αυτοζωον – неплохая позиция, великий чревовещатель и чудище о тысяче лап... замусоривающий индивидуальный space и удушающий себя… собственными лапками. Но разве ты не желаешь лучиться, друг? С окраин облучать другого и создать коммуникационную сеть.
<...>
Копошатся зверушки новой геральдики и КамАЗы в заскорузлых просеках, процветает квир-пинг-понг и настольные дрейфы, протестующие стулья-клошары и школяры, лакомящиеся печеньем в доме-музее «Подпольная типография», сказки о транспортной реформе и глазки Хаги-Ваги. Всё это отражает гибридный характер поэтики представленных авторов. Бу-бу-бу...»

Вслед за «пермским» материалом в «Дайджесте» читаем большой текст Владимира Бекмеметьева «Осваиваем с маскотом лексикон современности» в тринадцатом номере «Флагов»: каверзный, сплетающий мифотворческую интонацию с «лексиконом современности» и критически обозревающий окружающее пространство, где «...по реке сплавляют кинжалы (и вода окрашивается заранее, / для обнаружения алого) – остроязычно выбрасываются восклицания...».

<...>

А из раны – в горе карамельнощёкой – льется имперски-стаутно пиво
названием «Коксохим»/косоухим гора откормлена, отпоена ли
монадой, из сферы Сатурна изъятие непорочной зайчатины проф.
промыслительно.

…и нет сыти пиющим, во,
гора-некева!

…и блуждает в горе голда перед тем, как разложиться, навсегда
ли?

Пугают зайца разрывом паха, стрела аккуратно,
в пору разлада просыпается рана, вся иерархия танкомольцев –
«Хоп-Хлоп!» – ловит единицу расстегивающего дождя-кинжала.

Ус-вьюн, давай равняться! Приложив изгибающуюся
сколопендрой молнию
к пляшущей вертикали.

<...>

***
Чай, не агнчими, но гончими по лесам бытие почать (тачскрин),
масштабируя окна трясинных болот до херувимских полотен,
где венчанное виной бедных червей, воображенье
не реет и носится, а роет и мреет
публичной осью.

А мы, малы, ляжем с тобою под длительность дылдистой двери
на круглосуточный ветропой – вистл; пропадужиной под сосной;
после скверной резво‌й, звея, двинемся в сезон новый,
где король ольховый претворяется в прах, и охальник
недужий отбрасывает костыли – ах, тылы –
молочные зубы.

Зудит метафизика укромно-
сти.

Как в лесах тискать скитника;
как ядокровно спившимся Зигфридом в яме киснуть;
как ферментировать царский листвень.

Как клевероядным ротным в пасти кляпца пропасть;
как тиндера регулярный ЦАП; как колико-cхваточный
симбиоз гипно-Отца и скомороха Исаака.

Как крохи Рембо побег в Абиссинию,
как, как, как… обессилеть.

А мы, малы, желаем укромно –
Но ни хоромы, ни дома, только небо огромно.

***
Меж камышей стигийских,
осочки ичкерийской
часочки профетического гнева
тошнит зигзагом мизгиря –
возницы венчурных кривизн.
И львиная крапивинка огня
так зря… в беззвездном сумраке
Эреба.

... но дым Отечества милей, чем лоск могил,
и Мефистофель энергичный в выцветших глазах
легата мил; и склизкий корневик – отродье
сельской хлипи; и летуна надгробье, созрев-
шее под кипень – кашля глашатая; и птички
витье шалое («чив-чив») –
старик анафематствует,

как человек-устой-
чивый земляк

уединенный дивий,
от дубравы вепрь

подрыв
и бурев-
ой бурав
убив-
но человек –

невольник-beef и индикатор дани ветру,
костянка-грамота, сиротный кочеток под
инфинитной стаи грай –
свирец, свисток.

... но дым, но mea culpa, но гид-
ры культи феминные
царев(н)ы гетто букв

… но «гм» отечества милей, чем восп-
аление закатное
агатное кызыл
апокалип
-тоз.

Старик,
чей взору непокорный контур –
Псатирелла,
чей золотарь – монарх,
чей Молох –
олух полудохлый.

***
Хвои высоковерхие, вои-
ны ныра жестоковыйные.
Купол коверкает до
молодецкой упали

надежда, что дерево
превращается
в катапульту?

Так и страшает культя
-тишна лесовая, силенция
расшатанных корней, фантомно
крона болевая –

граище потенциалами –
птицами большими и малыми,
чьи крики предупреж-
дают:
«Смена локации, смена локации,
новый сезон, новый сезон
отъявленный навигации».

Кроме того, кричит
в тыльном камне пульпит:
«Увы вам! И дрону, и дому,
и трону, и гусарскому эсхатону».

И дрогнув? Нет.

Всхлип Иудин проглотит Петр.
За продолжение поцелуев во время трепки,

кипиша под брюшком почвенников вовзят,
ерзали да попали в игралище,
не телосожжением,
но телосложением

в ямище

ведают

зря разве

ведают

вепри народные, хепри
солнцеукладчики

вятшие

тявки...

кочуют средь сосен, втуне
несомы в обличье колтунной суки,
а когда говоришь: «Иисусе»,
приходит уполномоченный
клокотун

ту-ту-ту
ту-ту-ту

На темном пузе леса мертвые щенки,
ищи как щепки в бедном мире
до вновь сезонной течки, Леты
пока чернильно млеко
накося-высоси.

Пока не выкосит –
кусь кличевыми-свечными
зубами (Х)рамовое пространство,
тёмную молчь новобранцев.

Кошмарный сон №

Выхожу из подъезда на свой отдалённый райончик. Туманно и безлюдно. Только автобусы сопят количеством в 8-10 шт, дряхлые ЛИАЗы. Как раненые животные серые. Прозрачные птицы с неба предупреждают: «Осторожно, так уже нашёл свою смерть Кнут Гамсун». Скрываюсь в подъезде. Как-то тут замешана демоническая женщина-маньячка, которая наживалась на вывозе модных шмоточных айтемов из Украины. Постепенно она перешла к убийствам и на родине, обольщает девушек на трасе, а потом истязает их в дачном домишке (в одном случае виной всему были трусы Ralph Lauren).

Интерлюдия: убивица в тёмном облаке в компании с такими трансгрессирующими персонажами как Николай Ставрогин в исполнении Максима Матвеева, молодая Габриэль Витткоп и Натэлла Сперанская.

А сегодня у меня др. Хотите сделать мне подарок? Разместите у себя афишку сказки с подписью «идите в кино». Зачем? А мы сейчас разлетимся по земле через этот фильм, как невидимые птицы, дадим всем посмотреть наши галлюцинации. Разве это не чудесно, сидишь в подвале с заколоченными окнами, обсуждаешь карлика, который играет в прятки, проходит почти 30 лет и эта история разлетается по миру, карлик вылезает из маргинального мифа, становится Реальным! Он ищет мерцающего бандоса, блуждая по слоям. Все это мы обсуждали в подвалах, на стремных хатах 30 лет назад, а теперь вот так.

Релизнули тут с замечательным Ярославом Глущенковым — Атакой Медузы (https://syg.ma/@zhurnal-zdies-zhurnal-zdies/iaroslav-glushchienkov-eto-takoi-or-stikhotvorieniia-s-priedisloviiem-vladimira-biekmiemietieva) такую гебефреническую вещицу https://onerpm.link/375302883437.

Теология кувалды. С одной стороны — «священная война», с другой — окувалдивание, или вот такие речи от успешного бизнесмена, руководителя наемного военного отряда: «мы не берём «петухов» в ЧВК «Вагнер». Мы рекомендовали сформировать из них отдельную «петушиную дивизию», которая, несомненно, проявит высокий боевой дух. Если коротко, среди бойцов ЧВК «Вагнер» «петухов» нет». Где связь «сакральности» и кувалды/петухов? — «Симплициссимус» — может быть самая сейчас актуальная книга: идет великая священная война, война католиков и протестантов, решаются религиозные судьбы христианского мира: это на уровне культурно-политической супраструктуры; а на уровне социально-экономической инфраструктуры: рождается капитализм, притом одним из важнейший аспектов этого зарождения были наемные военные отряды. И вот мы читаем такие эпизоды о нравах наемных воинов священной войны:

«не далее, как час тому назад, поставив их в затылок, пятерых застрелили, а так как он стоял шестым и последним, то пуля его не достигла, ибо раньше прошла пять туловищ, а посему они отрезали ему уши и нос, но до того принудили его (s. v.) облизать пятерым задницы. … Под конец выступил вперед солдат и сказал: «Господа, понеже все войско опозорено, что над этим бездельником (разумея тут рейтара) пять мужиков столь жестоко надругались, то будет справедливо, когда мы позорное сие пятно смоем и принудим этих плутов по сто раз облизать у рейтаров». Другой возразил: «Сей малый не стоит того, чтобы ему воздать такую честь; не был бы он такой продажной шкурой, то скорее бы согласился тысячу раз принять смерть, чем всем добрым солдатам в поношение свершить столь постыдное дело». Под конец единодушно порешили, что каждый из тех подчищенных мужиков сие самое произведет на десятерых солдатах, каждый раз приговаривая: «Тем самым смываю я и вытираю стыд, кой, по их мнению, приняли солдаты, когда продажная шкура подлизывала нам задницы». А после того как мужики исполнят чистую эту работу, хотели рассудить о том, как поступить с ними далее. Засим перешли они к делу; однако же мужики были столь строптивы, что нельзя их было к тому принудить ни посулом оставить им жизнь, ни различными пытками. Один из солдат отвел пятого мужика, который не был облизан, в сторону и сказал ему: «Ежели ты отречешься от бога и всех святых его, то я отпущу тебя, куда захочешь». На что мужик отвечал, что он всю свою жизнь не якшался со святыми, да и не водил особого знакомства с богом и поклялся в том soleniter, что знать не знает бога и не желает царствия небесного. На что солдат всадил ему в лоб пулю, отчего, однако ж, было столько же эффекту, как если бы ее попытались вогнать в стальную гору. Тут солдат выхватил палаш и сказал: «Ага, так вот ты какого разбору! Я обещал пустить тебя, куда захочешь; смотри, как я посылаю тебя в ад, когда ты не пожелал в рай», – и с теми словами рассек ему голову до зубов. … прочие солдаты прибрали к рукам четверых оставшихся мужиков, тех, которые были облизаны; они привязали их за руки и за ноги к повалившемуся дереву так ловко, что (s. v.) задницы как раз торчали кверху, после чего содрали с них штаны и, взяв несколько клафтеров твердого фитиля, насадили на него пуговицы и зачали пилить им задницы столь яро, что из них пошел красный сок. «Так, – говорили они, – надобно вам, плутам, вычищенные задницы подсушить». Мужики, правда, вопили прежалостно, однако ж не было им милости, а солдатам одна потеха, ибо они не переставали пилить, пока кожа и мясо не сошли с костей.»

Примерный план для новой вещи «Активные объявления»: Intro; Сердце гарпии: bug report; Вагонетка Пикмана (диалог); Zipped Murmurian Dress, Lyon Tumannyj AW 2022/2023; Синоптики и маги; Империя: пищевой симулятор; Outro.

tags: Августин Блаженный, Ада Лавлейс, алгебра, антинатализм, апофатизм, Вельтман, гарпии, гнезда, гончие, Готика 2, Данте, Екатерина Сиенская, Лавкрафт, любовь, метеорологики, мурмурация, охота, хонтология.

давний цикл, сдобренный особой сладкой горчинкой аутокомментарием http://articulationproject.net/15097

Такие вот итоги года горестного
(и дня стерильного как боль ума),
зря пифией ценимой, Еленой.

СОН МЕДВЕДЯ

Я не хочу, чтоб мной играли силы,
Как на трубе.
Не буду я подсвистывать унылой
И мизерной судьбе.

С блаженной радостью встречаю
Я новый день,
Сладка, сладка мне чашка чаю,
Утешна лень.

Какое счастье – что тебя
Никто не любит,
Твоих родимых во гробах
Засохли губы.

И вот летим – круглы и остры,
Дробь из ружья,
Все растворились братья, сестры,
Ушли мужья.

И всё – от шляпы до ботинок –
Внутри пальто,
Переходя в раствор пылинок,
Благою стало пустотой.

Но что, на плечи налегая,
На лапах привстает?
Во мне, в берлоге одичалой,
Медведь живет.

Вся жизнь – зима, и он зимой
Все плачет, уменьшаясь в росте,
Но миг настал – и он тобой
Выходит в мир, ломая кости.

И вот весной – ay – весной,
Как время петь,
Глаза вращая – он со мной
Давай реветь.

осень 1994

Прекрасный Режи Дебрэ

«Прекрасная поэма, идея, открытие — это не имеет определенной ценности. Если они разрушаются, прежде чем быть познанными, то ничего и не было. Если же они оказывают воздействие, если они цепляются за одного человека, а потом за другого, то их значение становится не предвидимым; оно сопричастно тому, что произойдет с этим человеком. Если человек погибнет без других последствий, то они погибнут точно так же».
(Поль Валери, Записные книжки)

Инвентарь документов должен расширять свою социальную опору, и потому не может здесь отделаться от политики. Это материя, соседствующая с политической. Каждому хорошо известно: всякое распространение тезисов имеет в виду борьбу за власть (будь то в психиатрии, в теоретической физике или в менеджменте). Здесь действует принципиальное условие, согласно которому передавать означает организовывать, а организовывать — волей-неволей создавать иерархию. Чтобы связать людей между собой в горизонтальном измерении, необходимо драматически начать, разделяя их в измерении вертикальном. По существу, неизвестны организации без структуры упорядоченности, без позиций первого, второго, третьего ранга и т. д. Отказ от иерархий зачастую совпадает с отказом от опосредования: это упование на мгновенное озарение. И оно достаточно близко к анархиствующей позиции, сводящейся к ностальгии по утраченной непосредственности (как мы это видим в случае с ситуационизмом). В христианской античности задачи наставника явным образом выпадали епископу, главе общины (авторитет решает, о чем необходимо мыслить), а иудейская традиция превращает наставника, раввина, в отца своих учеников. К тому же великие передатчики христианского Послания скрупулезно уточнили церковную иерархию (Псевдо-Дионисий Ареопагит скалькировал ее по образцу ангельских чинов). Мы видели, что происходящий во времени процесс телекоммуникации, объединяя предков с потомками, не сводится ни к физическому механизму (к звуковым волнам или к электрической схеме), ни к индустриально изготовленному прибору (радиоприемник, телевизор, компьютер). Чтобы сообщение продолжало циркулировать после смерти своего передатчика (и своих первых адресатов); чтобы мертвый сумел схватить живого, но живой сумел восторжествовать над мертвым, передача должна прибавить к инертным векторам памяти живую схему органиграммы. Отсюда рождается драма с многочисленными отзвуками, с захватами наследства, расколами, схизмами и отходом от заданных путей. Самомалейшая коммуникация обладает некоей стоимостью, потому что ни одно устройство не может без энергетических затрат извлекать сигналы из окружающей среды, подавляя случайную паразитность сигнала. Однако первому звену в цепи передачи (скажем: апостол Павел или Ленин, Фрейд или Лакан), помимо откашливания собственного рупора, приходится сталкиваться и с плевками противников. И тогда «шум» будет не неизбежным фоном всякой информации, но следствием борьбы за выживание в среде, где — как и для биологических видов, конкурирующих в одной и той же экологической нише, — для всех кандидатов на вечность нет (равноправного) места. Отсюда маневры высокой политики (объединение, фильтрация, исключение, конфискация, кооптация, ликвидация и т. д.), проводимые под давлением селекции, чтобы защититься от исключения, осуществляемого соседом. Ведь в противном случае концом бывает упразднение (например, закрытие Афинской школы Юстинианом в 529 г.).

По примеру всего, что служит иммунизации коллективного организма от беспорядка и агрессии, передача неизбежно задействует воинствующую (а иногда и военную) стратегию. Битва внутри, битва снаружи (пропагандировать свою веру или свои идеи означает бороться с враждебными). Коммуникация возможна просто «на все четыре стороны». Что касается передачи, то мы намеренно передаем как раз «наиболее драгоценное для нас», и то, что затрагивает живые произведения: значительные секреты (семьи, государства, изготовления, сердец, долгот, металлов, ремесла, партии, богов и т. д.); то, увековечивание чего позволяет коллективу образовывать единое целое, проецируя себя в общее будущее, — и ориентироваться в настоящем, отличаться от соседа, шагать с высоко поднятой головой. Это вещи, которые нельзя бросать на произвол судьбы, но они требуют инициации — постепенной и с помощью хорошо подобранных слов. Журналист осуществляет коммуникацию, преподаватель передает (отличие информации от знания). Нотариус регулирует преемственность, священник обеспечивает традицию (акты отличаются от ритуалов). Чтобы вступить в коммуникацию, достаточно заинтересоваться. Чтобы должным образом передавать, необходимо преобразовывать, а то и преображать. Находясь на страже цельности некоего мы, а не только соотнося два или несколько я, передача неотделима от построения идентичности, которое для индивидов больше касается «быть», нежели «иметь». И построение это столь же основополагающее, сколь хрупкое, потому что оно не относится к сфере основных жизненных программ — питания или секса, — но имеет в виду кропотливое плавание против течения энтропии (ведущей к дисперсии и исчезновению). Настоятельно необходима телесная «обработка» публики и ее публичных тел (обработка ремесленная, мистическая или наставительная — чему служат чародеи, барды, греки и римляне, аэды, клирики, пилоты, школьные учителя, катехизаторы), чтобы без всякой генетической гарантии продлевать жизнь корпуса знаний, ценностей и ноу-хау, который — плавающим движением между «сегодня» и «вчера» — определяет личностность коллектива.

Как пишет все тот же Беньямин, «чувство одиночества, похоже — явление рефлексивное, поражающее нас только тогда, когда до нас доходит отражение знакомых нам людей, более же всего тех, кого мы любим, когда они развлекаются (vergniigen sich) без нас в обществе. И вообще одинокий сам по себе, в жизни, ощущает свое одиночество лишь в мысли о — пусть неизвестной — женщине или каком — либо человеке, которые не одиноки и в чьем обществе он тоже не был бы одинок»[67]. Беньямин отсылает здесь, как и в других местах «Московского дневника», к Прусту (которого он переводил на немецкий язык) — «тоску эту, которую испытываешь, думая, что любимое существо веселится где — то, где тебя нет, куда ты не можешь пойти, — эту тоску дала ему любовь, любовь, для которой она как бы предназначена, которая внесет в нее определенность, придаст ей настоящее лицо»[68].

Казалось бы, Беньямин противоречит здесь своим словам о самих себе как наркотике одиночества. Но, по — видимому, одиночество вначале возникает из ревности, из фантазии о забывшем тебя другом субъекте, а уже затем этот разрыв позволяет человеку вступить в отношение с собственным непроницаемым «я» — ревновать себя, так сказать.

Одиночество этого рода связано с фантазией наблюдения через замочную скважину за миром, где тебя нет, с фантазией чистого, не связанного с «я» переживания. Когда Марсель Пруст уделяет столь большое место в своей книге переживанию ревности рассказчика, без конца воображающего распутную жизнь своей возлюбленной, то он очевидно проецирует этот опыт на опыт литературы вообще, на одинокое выстраивание возможного мира, где читатель никогда и не рождался. Излишне указывать на сладкую боль этого вуайеристского переживания. Идея «поисков утраченного времени» выражает временной аспект той же самой ревности — ностальгию по упускаемому, на которую и тратится время (в случае Пруста, полжизни). Одиночество затягивает и конституирует временную протяженность.

Аффект ревнивого одиночества столь силен именно потому, что смешивает острое наслаждение, приносимое этой фантазией, с болью непризнанное ™, которая почти тождественна несуществованию. Опыт такого одиночества есть опыт прижизненной смерти — он схватывается, например, в многочисленных рассказах о невидимках, которые проходят по миру незамеченными и получают от этого радость власти и боль исключенное [69].

Блез Паскаль, упомянутый уже нами как один из первых нововременных теоретиков онтологического одиночества, также связывает этот опыт с непризнанностью:

«Когда я размышляю о мимолетности моего существования, погруженного в вечность, которая была до меня и пребудет после, о ничтожности пространства, не только занимаемого, но и видимого мною, растворенного в безмерной бесконечности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я трепещу от страха и недоуменно вопрошаю себя: почему я здесь, а не там»[70]. И ниже: «Сколько держав даже не подозревают о нашем существовании!»[71]

Как мы будем убеждаться каждый раз, опыт одиночества близко подходит к опыту ничто — но не совпадает с ним. Это особенно верно для нововременного одиночества в понимании Паскаля и позднее единичности в версии Лейбница (оба — и математики, и философы): одиночество изменилось, когда была открыта реальная бесконечность мира. Теперь единица, как минимальная мера, превратилась в «бесконечно малую величину». Одиночество, так понятое, в отличие от наивно — атомистического представления о природе и об обществе, балансирует где — то между единицей и нулем.

А. Магун. Единство и одиночество: Курс политической философии Нового времени.

Но полного совпадения между ними нет потому, что боль ревности связана именно с тем, что во вновь открытом прекрасном мире не хватает мелочи — себя. Но если субъект становится здесь точкой исчезновения, то объект — мир — где — тебя — нет, чужой мир — становится единым до непроницаемости. Мы наблюдаем здесь поляризующий характер одиночества как отчуждения: чем больше один его полюс стремится к нулю, тем больше другой полюс становится аутично единым: уже более единым, чем любое целое: некоммуникабельным, вещным. В политическом мире это отчуждение выливается, с одной стороны, в фетишизацию, а с другой — в безличное абстрагирование социальных отношений.

Итак, уже в этом случае мы видим, что опыт ревности — отчуждения не просто негативен. Странным образом, он конститутивен для способа политического бытия, конститутивен не в меньшей мере, чем «призывающий» и опознающий оклик полицейского. Отчуждение, затенение, fading субъекта является условием его идентификации с обществом. Такой тип идентификации Жак Лакан называл воображаемым и сравнивал с узнаванием себя в зеркале. Дело не просто в том, что, как у Альтюссера, мы отождествляемся личностно с холодным безличным миром, а в том, что этот безличный мир отвечает нашим глубинным фантазмам, соответствует зазеркалью ревности и тоски. Только на этой подкладке возникает далее символическая идентификация с обществом как с голосом и императивом.

Джонатан Свифт, известный английский политический деятель, писатель и проницательный мыслитель, описал в начале XVIII века, как новая физическая оптика (микроскопы и телескопы) переплетается с новой социальной оптикой и рождает опыт трагического несоответствия субъекта миру, в котором он живет и в котором он хочет чувствовать себя как дома[72]. То этот мир слишком большой, то слишком маленький, но в любом случае несоизмерим субъекту. В этом смысле каждый из таких субъектов — то ли мелкая презираемая букашка (минимум), то ли маленький непризнанный король (максимум)[73]. И такой субъект может жить только в недостижимой утопии — отсюда утопическая легитимация пореволюционных обществ, утопический подтекст любой конституции.

Такого типа одиночество лежит не только в основе воображаемой, зрелищной сферы современных обществ, но и в основе социальных утопий и гетеротопий, которые были конститутивны для Нового времени: сначала в опыте Великих Открытий, а затем в опыте революций, особенно Американской.

Этот опыт одиночества, логически говоря, не только сталкивает единичность на границу небытия, но формирует особый, нега—, тивный симбиоз между единством государства и единичностью субъекта. Более того, уже здесь необязательной становится связь одиночества с конкретным субъектом. Одиночество происходит между ним и некоторым миром и может усматриваться в структуре этого мира (непроницаемого, сновидного, абсурдного) с тем же успехом, что и в душе индивида. Вообще, «одиночеством» часто называют место. Например, по — французски solitude — это не только одиночество, но и пустыня. Очевиден и временной аспект одиночества — ревности: оно затягивает и станозится, как выше сказано, наркотиком, длением, сама невыносимость которого приносит удовольствие. Так, именно через одиночество мы приходим к пониманию государства не только как функции единства, но и как пространства и времени, по определению пустого, но готового нас принять.

А. Магун. Единство и одиночество: Курс политической философии Нового времени.

ртутовращение годов, и гирька привесная
серьгой стучит в висок: ёшь твою медь,
доверия, ты, знаете, из плотоядных:
обеды обыдь снулою галактикой офсет.

автоматон сутулый, коверканьем льда сканью,
закончил картезианский сон, и озернён секрет
под микроскопом; и холод, эхолалия восторга,
скликает волчье солнышко в подзыбицу, в подклет.

рапирные наживы гили, гнили — режимы-slave,
лежим мы в сжиженной могиле,

«the smooth fluid grave»

«the vast liquid grave»

манкирующие манекены,
макабром, таки да.

Salute! Holla!
Универсальные Системы Монтажа!