'Темная ночь Объятия'

Луна блазнит заразным обмылком, и поэтому неуют – словно ковырнул штору. Ходьба новоночальной окалиной, бенгальские огни в люверсах; мы – пылающие когтеходцы с тигриным шебуршением нищих на паперти, как на окурочных плотиках светляки.

Дьявол-велосипедист вспарывает ночь, чтобы мы ужаснулись
ифопской личине ходкого камня-парня, бисьей босо‌те,
но мы просто намеренно зажмуриваем свет,
чтобы щупать чуть кости.

Со вспоможением града яблок, ясно, что здесь четыре руки,
парадная тела не боится щекотки, а хибарка дрожит,
будто внутри в салки скачет повешенный –
быстро сваривается каркас бистро,
накидывается няшный плед.

(Первое поколение вертикали их общественность утверждает,
зашиты от ветра в
чеканные шали
– таргеты – вонзится несусветным столпом.

Объятие репрессирует столбняк. Падает щеколда,

вход в закадычное время,
парированный донат особого назначения;
фас, наполняющий хаосом озада‌чения;
шпагат для подземных гнезд изучения

малой зоны дуэлянтов контаминации

более я не могу
мужской идиомой, но сопричтены в [спринт] твои губы, могу я уже? –
теряющие подкидыша [паки и паки дышу] [how more hore mow]
и пьют из коленной чаши
рты явно многие [моногамные, или]
рты у одной, тронь, в мятном хлад-паре
я не могу!
точность шеи строение амонитовый corpus гибкость
гамбитного происка отказано прямостоящим ей
можешь
пятнистой метраж спины слизнями.)

Жонглёр – всегда разведчик в цирке
приклеенных, прижатых, тыж-моё-я.

Мы так долго отнекивались, что забыли
даль, дабро, дату постройки нашего дома,
осталась только датура апертура.

Объятие 1 пожаловалось Объятию 2:
– О-Хо-Хо, у меня опухоль,
«узри грязь тела, которая тебя привлекает»,
возьми смелость слёзистую и ощупай мою грудь. – Но.... нет, Объятие существует без смазки-подпитки, без патоки гнойной, без гонорара гонореи, без низовых язв, в конце концов, без сосцов, похожих на дряблые кольца лука ––Ни звука! Слушай: танцуют вши-путти, кровью укоренённые в наших волосах.

'Утро Объятия'

Объятие 2 открылось Объятию 1:

– Наступает утро. Жара-коновод: пыль-табуны – инвазия в городе.
Взять «осанну» из крекеров-cтен, из пепельниц-окон выпотрошить;
дышать «спиртом» в парке, когда сонм ангелов предается игрищам,
перенимая эстафету у пожегного в судьбе пуха, в бирюзовом небе.

Ангел-Блюститель сталкивается со мной лишь в присутственных местах,
протягивает ячеистую ладонь с клюзами, с кольцами кандалов:
лишь ему нужен расцветок фейерверк, куриозы – кризисно. Жарко!

– Достань из инвентаря Брикетированный холод и Гранулированную разлуку,
двигаясь прелипкой долгоговоркой сытого падальщика:
«слепня слизнуло в зазимовать – взаимность, пелена, снуло».

Его – в холодное брюхо века-глетчера.
И тем, и сем временем Царь Вершин,
Реваншист-вело сам пуляет снежками-шершнями.
Снова и снова происходит грануляция отродий
и подобия швыряния сыновния.

Наступает утро, триумфаторы-поливальщики обмывают Объятия,
лёд растаял, да и гнус оравен да хороводен в слюне Хама.
Обнажающей.

[Интерлюдия: Хам]

Распустив слюни в женственность, дубль потопна,
икотой, растягивая ялик со спящим контрабандистом –
чьи ятра не раздавлены, не разбиты, не оторваны, не вырезаны,
но и не сокрыты, чтобы дистанция взгляда придавала зрителю роль жонглёра,
Хам протестует против Объятия.

Только арестуют тебя.

Будут мять
жать топить
кости тать на сносях

Ты признаешься: наш плед будет тебе епитрахилью.

Только не переживай: режим – не жених белозубый мне, улыбок.

Вспомни, я сама, как дом без фундамента.
всё это роскошь, осталась палатка: забрать стрекоча в ампирном забрале.

Это осталось чуть щупать воды – в склянице, что носила при темени, как палец,
присовокупив к царственному венку – пот притворный отирать, смешанный с кровью,
инферно, чумой и уриной.

Придется переночевать здесь, пока они не пронюхали хатку.

Да, нет фундамента.
Зато есть смех на качелях кач на смехах стародевических.

Наступает утро – важно, но «кротко как голубь»,
чтобы всечь тебе по лбу – из кулака кадить, расталкивая щелбаны запахов:

чернил ильный,
водорослевый,
солёный от прикуса,
тошнотный от чужой пригари,
почему-то устричный – горний.

Нет разъединённости.

В расстрелянном верностью песке победа = ничья.

'Воскресение Объятия'

За ночь металлический панцирь замкнулся. Какие-то пришлые
усыпляющий инструктаж прошли, усыновив, усестрив, умертвив
семью, прежде егеря‌, в балаклавах и снудах (чтобы не было видно:
валики вожделения и волнения губ, растопыренные носы).

Что если они смотрят сны, наши,
расталкивают воспоминания на топчанах, на началах,
ежистыми колокольчиками, напильниками-волчатами?

Вскрывают забрало.

Моё сердце сопит в кулаке
и псица твоя клацает –
в воздух-госдеп.

Вскрыли забрало и там только ногти обгрызенные,
ресницы выщипанные, бинты макабр танцующие,
чешуи-ошибки, затылки-сомнения,
темпоральные петли и уздечки,
монеты, чтобы по аверсам определять важных сего,
мертвые насекомые, много мертвых насекомых.

Ищут Объятие. Говорят Егеря:

«Встаньте дети, одиноки и теребень,
рептильные недотроги
в солнечной берлоге будете,
объедающиеся птичьим бременем
– петь, мы защитим вас от вепря.

Вровень со взрослыми, но выплевывая
рамсы птицы. Отроки и отроковицы,
рабствующие до сих игрой в половицы».

Само «петь» опетеливает или опетляет горло,
апеллируя к конструктиву силка, и курирует
мортальный всхлип; пирует плевками –
рот хамовитой хвальбы,
в роли мать-города,
матрополии.

«Мы малый народ этой комнаты» встречает фразу
«Вровень со взрослыми»

Тишина. Объятие?

Пожертвовать устойчивыми структурами пира,
к тому же безусловно простить

(вопить).

Праздник Объятия

Послание в водостланном гробу, склизкие глоссы водяных червей –
глянцы «живых волос» – распрямляются в копья, хотя много талой воды –
шуточки «вечного льда» – взмок последний колтак – вздохи на льды,
но снастился клыками-копьями, в нужде рыбок ловить,
костяных водомерок сувоя сотник словить,
просовывая живое копьё в Евину плоть
– кость да не сокрушится.
И губастый тонет (топить и тонуть): водохлюп?
Совсем нет – вынужден в рот на замке, реторта на пробке –
мальчик в бочке, в брюхе вопит ледоруб, на баррель барабане просит
Лонгина выбросить пику – убить, мальчик сможет играть-смеяться и «грабь» прекратить,
а святой сеяться зубами на Колхиде, колкими лобызаниями центуриона ремонтировать
ехиднин порядок.

«Это такой порядок, – говорит транслятор,
наблюдающий за мучениями обледь-люда. –
Такое вот дельно».

Катаклизм? Или добывание прищура в воззрениях бури,
историческими мальчишками?

«Я просто перевожу карты с крытки в руинированных манекенов.
Кто их Обнимет, почеловечит? Почешет за лёгким? Пошелушит лучиком?
Пригласит в кооп ретивый?»

Ребенок перебивает: «А теперь все танцуют!»
Левиафан проглатывает бочку – наводняется,
транслятор со свертком объятия рапортует:
«Ваши страдания отменяются».

Но, пожалуйста, подождите

«подождать».

начатки в зайчатку

Мамин Аир

(Сказка-быль)

Мальчик и девочка по мостику – дудочке кровеносной,
бросаются яблоками на леске, с крючками междометий,
пока не погибли дети – словарь оба нянчить потом,
на измельчённых потрохах буффонов, двигаясь в Дом
Внамес – на предприятие по рассеиванию молодняка.

Две гарпии над мостом, удерживают державу и скипетр:

«Играем! Игра на замри, на элегантный припадок пари.
О пьяный журавль! О хлипкая выпь! О прыжок на плеть!
Каждый калека желает знать, где лежит его лекало.»

В походе от крыма до рыма дети встречают охотников,
Охотники выкапывают кости, декорируя их малышковым мехом –
часть на продажу – чтобы зверинец – перед ликующим счётом «машины зрения».

«Санкционный огонь цитрусовых в глянцевитом костре на костях археоптерикса».

Охотники говорят: «Бог так определил при сотворении мира,
жизни было чуть-чуть, в чулке почивающих бедных, безжизненные экспонаты».

Охотники находят солдат не по форме, и говорят, что это муляж.
С риском для жизни мальчика с девочкой торопят в музей:

«Вот это сын prêt-à-porter, а эта дочка pour point
для этого не хватило (и не ловили) пригодной гримасы,
а тут вышла лишь землеройка с потешной фатой».

На фоне запустыривания полей, замастыривание желудков
– Анонимайзер Героики

– Это чей-то прадед, упал с плеча Христофора, погиб.
На войне, вероятно, он служил перевозчиком вшей, противотанковых.

– Противотанковые собаки?

– Привычней – гранаты. Сгодится в Войну, не номерную.
Слышится непомерную, поэтому не номерную.
Нырнул не намеренно – слышится, сопоставляется.

– Не ослышались?

– Привычней.

– Спроси, как вычислить минное брюхо, – дети шёпотом

Охотники приносят чердак с дезертирами и говорят:
«Это гнездовие осиное – гнездовие для ангелов сенсации.

В скорости будет гнездо адаптации, как раньше, играли
вы в вихревой мяч, плакались и брезентовые заплатки
накладывали на кожаные наволоки,
самоизолировались в амок.

Но сейчас Музей закрывается!»

– А как нам идти обратно?
В перечной пудре,
в онучах из лунных лучей
в наручниках из коры берёзовой».

– Тогда оставайтесь!

[дармотня «коварвары» беженцы как саженцы в ухе командования
закройте глаза и водой и тёмной клоакой выдры рот гомонными гондонами;
рой законодательства сенсацию со слюной смешает, выплюньте рой, наби,
он спать уляжется на власа «кишой рой», какой нугой блазной на глаза]

когда отвели глаза когда (?) убежали
иконоклазм когда брехающие дети нажали на
сосок матери и убежали оставив у двери мешок
мешок с когтями

когда за шиворот вон это вороньё
галчатня ростом с мизинец рознь
с цезурированными сердцами
насыпали

о кто о лох последний на земле
в ладошках трут
truth be told

талит...

Сергей Круглов
ПЕРЕД ПАСХОЙ

Пламя свечи, оставленное в детской на ночь,
тихо поет о спокойствии ночного пожара
и содомических играх огня и занавески.
Девочка вряд ли спит: завтра
уже весна. Послезавтра, в полдень,
на стене оживет выцветшая картинка
страшных Христовых страстей, и по обоям
вниз потечет типографская кровь, и в смешеньи с зеленым
глубокую даст терракоту. Девочка ожидает Пасху.
За лунным окном завис
весенний ангел,
он держит в руках голову святого,
белую и наглядную, с глазами, как крашеные яйца,
и тонкой, паутинной иглой
наносит на алебастровое переносье
зияющие дыры веснушек.
Ангел внимателен, пальцы цепки и привычны к делу,
под иглой поскрипывает кожа.
Девочка в постели неспокойна: на полу умирает
наперсник ушедших забав,
милый мишка, запрокинулась голова из опилок,
потертости плюша подобны полюсам хлада,
глаза-пуговицы клейки на ощупь,
а из пуза торчит, покачиваясь, пружина,
на ее ржавом острие – капелька млечного яда.
Уколов палец, девочка ахает,
и забытые имена мячей, леденцов, полишинелей,
тосковавшие по отворяющему заклинанью,
заполняют пространство. Но девочке не до них.
Высасывая кровь из пальца, девочка млеет,
и палец, размазав розовое по подбородку,
сползает по горлу, по тощим ключицам,
по карамельному животу под батистом рубахи,
и ниже. Яд весны проникает в лоно,
до поры приросшее к душе, как младое
ядрецо ореха – к влажной скорлупке.
Палец ныряет вглубь. И еще. Медузы
и рогатые змеи, почуя весть, всплывают со дна
и, сокращаясь, гаснут. Столпы пузырей.
Девочка, стискивая крик, шепчет
сквозь зубы, и тугое мановенье
шепота вызывает ветер в стылом поднебесье,
и предрассветная пыль вздымается ввысь,
словно моленье о чаше, умеющее скрыть свою природу.
Дедушка девочки спит за тонкой перегородкой,
холоден сон неглубокий, сорочий,
и лежащие на топчане члены,
вперемешку с амулетами увяданья,
как бы отъединенны, не слиты в тело,
слово хворост и пакля
в строгом хаосе погребального костра,
потерявшего под дождями форму своего существованья
в бесконечном ожидании спички.
Горбатый бог Бес, сидящий на корточках страж счастья,
как фосфоресцирующий иероглиф,
поглаживает в темноте старческую ступню,
и беззвучно плачет о былом друге,
о молодости губ, о смелости силлогизмов,
о том, как амулет переживает владельца,
как пусто и страшно счастью без человека
в предрассветную ночь, и как одиноко
сфере пространства
без мыльной радужной оболочки.
Бог сморкается в одеяло,
лижет слюнявым жалом милые веки,
седеющий пах, сандаловые пальцы, ногти,
и вдруг коченеет, вспоминая о Пасхе.
Ветер тем временем неумолимей.
Ночь иссыхает, как кофейная гуща,
и результаты гаданий гласят лишь одно:
рассвет. Ангел бросает незавершенное рукоделье
и летит за рощу, в ближнюю церковь,
задавать колоколам густого корму,
ибо время поста истекает, грядет утро звона
и света. На коньке крыши,
до поры безучастные к весне и говенью,
залетная упыриха и ручной степенный кенарь
продолжают беседу
о преимуществах женских форм над мужскими
при склонении Тетраграмматона,
как его понимал Бэда Достопочтенный
в своем «Порицании "Де принципиис" Оригена»,
а равно и о тщете, и о лунных болезнях,
а равно и о том, что соль, основа всяческой крови,
выделяется и оседает, когда кровь, леденея, плачет,
когда невозвратимо тоскует
кровавое сердце той, последней и, как соль, вечной,
что, вопреки небу, оглянулась и видела, как расцветает
огненная Пасха над Содомом.

Пантоколь

Глорификация всех детских площадок – обеление,
стиль в целом похож на пустые страницы детских изданий.

Криницы с чавканьем
или вот бокс из павлиньих крыльев,
где дети едят деликатесы из павлиньих язычков,
поломка бокса – кутаются в сломанные крылья,
чтобы благовествовать

тулупу для плоти:

девушка с плодом во чреве,
идёт девушка с ясностью яблока
или мяча, которым играют в «пойми меня»,
который подбрасывают в воздух выше
оборонительной линии, гамака сомы,
где мяч не издохнет…

лови голову тебе на колени (это она!),
ловите её пассажиры т.н. транспорта, что трясёт

игральные кости пас трение о ребра алеаторной сделки
и болтает глаза влажные лопочут перстнями на пальцах
на поручнях на перстнях в морщинистом заложничестве

на суверенной территории дети как бы зачали её саму,
расчирикиваясь в амальгамах площадки,
потом прикрепили знак нагрудного молока.

– Привет, – сказал я – однажды я уже сделал беженство тебе.
Мой нагрудный знак – зеркальце с этим действием.
…хотя это просто зеркальце, на миллиметровых пальцах.

– Привет, даже в походке мнимого молока есть туманность тебя.
Дотошный, как Ян Ван Эйк, ты прописал детям венчики,
пообедав птицами, они выхлестывали тебя.
Они разбили зеркало.

– И на тебя упадут, на тебя – лампадой

– Ну что ж, Пантоколь, бери меня.

– В тебе говорит мужской взгляд.

И как хрупко угодья смотрел, что пролистывал дворник (?) гребнем любимым резным,
а потом настырно напалмом пошли слухи, угодья смотрят гольцами

Мамин Аир

(Пролог)

Стационарный авось-звонок, не начиненный пиликаньем,
call отчаянным, напильник, уши, сломанные в пардесе – борьба,
чара ночью, когда обеззубевшие солдаты, крадущие ноту хлеба или
лепень снега, не обращают внимание на труп.

Иногда учения проходят так: их отвозят на свалку и кладут солнышком
вокруг безбилетника. Запрещено разговаривать.

Последняя тренировка была осенью, пылали костры из бабочкиных крыльев,
с неба плакало болотом. Канистра прохудилась, и ее заклеивали ушной серой.

Билингвальный звонок – это самая строгая тишина в мире,
в которой всполохи совпадений – птицы и мёртвые.

Когда увидели свежий труп зимой, один из солдатиков постучал три раза
вблизи измерзшего лица, будто по щекам, но просто отряхнул руки от снега,
от мышления дурней и сотеров, как мышка и сурок он прибрал к рукам
мортальные колоски и крошки.

Его товарищ перенял труп в тачанку и возил, авось, согреется.

Ну, у них была какая-то беззубая память,
ещё лишь выжимки из десен – молочности.

Видимо пластилиновая, видимо пластилиновые.

Они были ошибкой, а ошибку надо любить.
Возлечь в колею с тобою, Ашипка, Ашипка,
альбинос-утро до сломанной кожи,
что под опухолью памяти виделось так:
в чужом саду леплено (мнимо)лето, с вишнями и высшей поливкой.
Воровали плоды и сеяли мак, только одного озноб прошивал,
будто не обращая внимания на смеющуюся пуговицу солнца в руках.

Внимания обращения, живут не по сезону года, накапливаются и лопаются – гнойники.

Отчеканивайте огнь холодной бляхи.

Разрешите мне остаться в этих персонажах,
какое мне дело до жерновов, найденных под слоями вулканической пемзы?

Призовые калеки звонят, не зная, что ошибка птичника – не начинить гостевое –
похерена трель – и через дверной глазок ввернётся бушующая отвёртка птицы.

Птицы кружат над солдатами на свалке, особенно чайки.
Ожила одна шея, не сестра, а брат-Тантал. Только терпение.

Когда солдаты перелезали через забор,
птица пролетела над головами, неся жирный жетон.
Один говорил, что когда дезертирует, запустеет для дела, для тока
будет сутками кататься в метро.

Первым делом ему придется запомнить все схемы, все пересадки, годы основания станций, годы осуждения и восхождения вождей, время замены плафонов – годы,
время отлёта самоубийц, BPM межэтнического вайба, семафорную азбуку потеряшек.

Но его будут отвлекать женщины.

Это превращение внимания: чужая плоть сложна схематическими ужами,
устрашая в покашливающее подобие это виде‌ние, перед мышлением.

«Видение [Женщины], которое ты созерцаешь, есть величайший враг моего видения».

Сегодня, как и обещали в заявлении о перезапуске, выкладываем тринадцатый номер «Флагов»: vk.cc/ceBy6i. Он задумывался и собирался ещё до войны, и должен был выйти в конце февраля. Но выходит только сейчас, как весть из прошлого. В номере:
– стихотворения Любови Барковой, Владимира Бекмеметьева, Алексея Ларина, Софьи Сурковой, Артемия Старикова, Юлия Хороших (с предисловием Софьи Сурковой), Фандо, Маши Мирошиной, Татьяны Грауз, Кирилла Корчагина, Алёши Прокопьева, Каната Омара, Галы Пушкаренко, Анны Деспоташвили, Дениса Безносова, Виталия Шатовкина, Степана Самарина, поэтов «Нулевого круга» (Али Алиева, Тимофея Малышева, Александра Прокоповича);
– эссе Александра Фролова;
– проза Александра Уланова и Александра Малинина
– блок молодой беларуской поэзии в переводах с беларуского, автопереводах и на русском языке: Улад Клавкин, Слава Кмит (пер. Улада Клавкина), Виктория Трифонова (автопереводы и стихотворения на русском языке), Игнат Налбандян (пер. Виктории Трифоновой), Фрыдрых Самотны (пер. Виктории Трифоновой), Виктя Вдовина (автопереводы и пер. Дани Соболева);
– Переводы и версии стихотворений Элизабет Бишоп (пер. Елены Рачко-Ефимовой, Ирины Машинской), эссе Ирины Машинской о «Лосихе» Элизабет Бишоп;
– Переводы стихотворений Адама Загаевского (пер. Анны Гальберштадт), эссе Эдварда Хирша в память Адама Загаевского (пер. Анны Гальберштадт) и интервью Луизы Стейнман с Адамом Загаевским, взятое для «Los Angeles Review of Books» (пер. Софьи Дубровской, Серафимы Литвиненко);
– Переводы стихотворений Чарльза Симика (пер. Марии Малиновской, Елизаветы Жимковой, Владимира Кошелева), краткая беседа с Чарльзом Симиком (подготовка и пер. Владимира Кошелева, Елизаветы Жимковой), рецензии Татьяны Бонч-Осмоловской и Ивана Фурманова на книгу избранных стихотворений Чарльза Симика «Открыто допоздна»;
– Переводы стихотворений Пола Малдуна (пер. Дениса Безносова);
– «Понятие препятствия» Клода Руайе-Журну – вторая часть «Тетралогии» (пер. Кирилла Корчагина)

Фотография на обложке за авторством Данила Елезова (inst; tg)

Присоединяйтесь к проекту «Стихи на заказ», следите за нашими соцсетями и анонсами новых мероприятий. Спасибо.