Мертвец – попрыгунчик за спиной у радушного хозяина, выхлестнулся в тёмную комнату, обхватил подранка за плечи.
– Да, Яха-Даха, слабоват ты по этой части. Губошлеп, да и только.
– Что есть чистая кровь? Уже застой! Где же ваши богомерзкие промёрзлые салазки, несущиеся по захоженным ступеням на умертвение?!
Пронесло. Беспризорники с обглоданными мужицкими ремнями – возмах в воздухе – сшиблены гангренозные сучья – жест милостив.
– Куда моя дура подевалась?
Парень правит шайкой, господарём жрёт пищу спотыкающихся, нудно шмыгающих в коленях, на коленях, на колени. Разминать голеностоп и чудить до крови. Что есть кровь? Этот - то вопрос и волнует Старика (Сторожа, Дворника, Замарашки и Пичуя), наудившего в затоне истории складину мудрствования и нажившего за время перемещений жидкий, виляющий горб, коего соки разбегаются по всему неопределенному, валкому телу, опрыскивая параметры лица в неподходящий момент. Вопрос о нечистоте, о заразодержавии, о всякой самородной дряни не есть праздный, ибо на праздности и паразитируют твари, властвующие во снах Старика, пожирают его, лакомятся эссенцией памяти, сосут впечатления дня. Есть ли хоть один растромбованный ход для них? Лица сыновей, сгинувших на фронте, как кожистые маски служат матронам-мышам гнёздами для выращивания скоротечного потомства, которое пожирают отцы с татарской роскосью и тут же извергают в виде фекалий с отпечатанными на них лицами сыновей. В другом сне Старик пробирается сквозь бурелом урмана и слышит голоса сыновей, их челюсти, отделённые от черепа, клацают, и лишь он приближается, выливают на него поток непристойностей, челюсти зажимают его, словно капкан .

Из 'Объятных Сказаний'

Вещунья высасывает воздух и перемещает вас в конуру,
лицами в каски-миски, молитвохлёбом в хлев щенячий,
где осел как кобель, а овен – сука.

Старик Иосиф открывает дверь и оценивает – волхвы треплют Объятие,
появившееся между родительским и детёнышным,
а мать-инфанта помещает Объятие в покрывало своей головы.

Иосиф-иллюзионист – в округе он арендует семь хлевов,
но объятие вышло лишь в одном восьмом, даже он тайне удивлен.

Иосиф – ловушек царь, поэтому, когда Объятие подросло,
схоронилось за камушком на сердце.

Прекрасная реберная сеть, ласковый пот-кисель –
Объятие прельстилось этими сокровищами
и начало шебуршать в разных домах,
коучеров-империалистов.

У нас тогда только выросли руки, рука в руку – мы падали – лбы.
Распашонку смирили в кулак.

Любовь кулаками высевается, а выходит Растопырка Лекарственная.
К сожалению, в это время одна из гибридных собак может кричать, может издохнуть.

Что ж и Объятию пора выходить, но пока ещё в школу.

последний большой текст

Джером Ротенберг

Царь иудейский

Чужак он. Сметлив
Он. Требует
Рыбы. Хочет
Наручных часов.

Компресса. Тот
Моется. Тот внедряется
В Ночной дозор.
Тот крадёт.

Хватай его. Он ускользает
Из ваших сетей. Умасти
Его. Отца тягот.
Брата Исавова.

Тот по природе практичен.
Тот — защитник. Тот —
Собиратель. Стол-то накрыт.
Сходи за тарелками.

За страусами сходи. Волосы —
Черта утончённости.
Для воров. Для вдов.
Медяной шов.

Тот режет. Создаёт пальцы,
Пригодные для шнуровки. Он
Нам подойдёт. Вскоре
Он ест еду.

Он много весит. Тот
Поёт ему. Моется
В его комнате.
Тот считает ему простыни.

Приказчик он. Туповат
Он. Клянчит
Супа. Хочет
Крепа на шляпу.

Тот крадёт. Тот числа считает.
Он даёт показания. Какое
Число идёт за единицей?
Какое-то.

Из 'Объятных Сказаний'

Объятие замуравлено и падает в долгие коридоры растущих,
но также окрепших – обыденного рассудка – труженики ходят,
с отравленными свечами на холках, лишь один праздный крутит
нимб-хулахуп, лишь другой – многолапая жучка – Объятие отчуждает –
копиист тростевого роста, испускает кружевные-гнилые Лаи – Шарманка

на заговор заговор заговор за«вар-вар»

твоей розовой орхидейки бабушкиной хандры в супах

черной петельки громошейки

белой метельки

это заговор

я плачу из розового – это задевает,
дева, девчура

(вз)нос пухнет

Библия от Евы пухнет – это А, не будет адом абез абь юз домный
длинный путь из варяг во вретища из домны в инцесты-кинжалы
проникающие в жа‌ры с плавкой love дитя Лая

привороты к черной муке
в котомку с ломкой зубов
липкий болтун поцелуя – скрэмбл
скрепя в себе яппи цивильно клюем до истомы друг друга
а потом сливаем желтковый мёд проникновения в соты лётим

это заговор

врозь – ёрзать

Это выговор дощатой котомке X автоматизированными стенаниями
крейзового дитя Лая.

Это жучок-паучок на дохлом органе играет
пешими лапками на крейсерской высоте трав.

(А)стожный Эдем.

«Как поют соловьи из омонима: мы ведь тоже сквозь бойницу видим» (Порфирьевич дополняет)

Из 'Объятных Сказаний'

Объятие огненными ходульными руками,
над ним радужно веерно фантов.

В рамках сладких увечий:
маньеристический портет, присажены и пристыжены горящие снопы,
соломенных взбрык кобылиц, руки – то ноги; голова – то бердянка с высыпью пулей;
в животе – механическая мякина – баррель орган сайфер-пиликаньем.

Правой Объятие наступило на море, левой — на землю.
Без локализованной сыть-головы, выше руки от вод
и земли, шлёпает и – Стоп-Арка
вязнет, стынет, и Арка для –
триумфаторов прогрессивки,
подъемников хабара красивого,
лордов уникального исподтиха,
чьё лихо кичится

на плесневой фате/
в девятках капюшонов

Объятие замещая, их Вирджина шершавой гривой касается.
Верно: военно-полевая дева пропускает через себя сотни отпрысков,
но никогда не знала мужского прикосновения, опреснения
бормочущего водворения.

Дети, они оппоненты, сфабриковали связь пуповинную её нити –
лавинное-видное в лабиринте.

Выбрались, и Дева-забота попирает дерево, приламывает ветвь,
прихрамывает в поддержку гибридных детей.

Раздаются некие птицы в медовой глазури
на Празднике Священного Хорошо – они как
отнятые жесты экзальтированных глухонемых,
как требовательно обломанная ветвь берёзы
пастушкой (кадыковой) механических плев.

Но дети, ожесточённые, лежат на пажити, джемовые ожерелья,
на привнесенных платформах жжённых тостов. Cвет штырит,
терминатор T-2022, продвинутый Световой Человек (?).

На празднике-маскараде поэтов я бы хотел быть Еленой Шварц или Анной Горенко.

'Темная ночь Объятия'

Луна блазнит заразным обмылком, и поэтому неуют – словно ковырнул штору. Ходьба новоночальной окалиной, бенгальские огни в люверсах; мы – пылающие когтеходцы с тигриным шебуршением нищих на паперти, как на окурочных плотиках светляки.

Дьявол-велосипедист вспарывает ночь, чтобы мы ужаснулись
ифопской личине ходкого камня-парня, бисьей босо‌те,
но мы просто намеренно зажмуриваем свет,
чтобы щупать чуть кости.

Со вспоможением града яблок, ясно, что здесь четыре руки,
парадная тела не боится щекотки, а хибарка дрожит,
будто внутри в салки скачет повешенный –
быстро сваривается каркас бистро,
накидывается няшный плед.

(Первое поколение вертикали их общественность утверждает,
зашиты от ветра в
чеканные шали
– таргеты – вонзится несусветным столпом.

Объятие репрессирует столбняк. Падает щеколда,

вход в закадычное время,
парированный донат особого назначения;
фас, наполняющий хаосом озада‌чения;
шпагат для подземных гнезд изучения

малой зоны дуэлянтов контаминации

более я не могу
мужской идиомой, но сопричтены в [спринт] твои губы, могу я уже? –
теряющие подкидыша [паки и паки дышу] [how more hore mow]
и пьют из коленной чаши
рты явно многие [моногамные, или]
рты у одной, тронь, в мятном хлад-паре
я не могу!
точность шеи строение амонитовый corpus гибкость
гамбитного происка отказано прямостоящим ей
можешь
пятнистой метраж спины слизнями.)

Жонглёр – всегда разведчик в цирке
приклеенных, прижатых, тыж-моё-я.

Мы так долго отнекивались, что забыли
даль, дабро, дату постройки нашего дома,
осталась только датура апертура.

Объятие 1 пожаловалось Объятию 2:
– О-Хо-Хо, у меня опухоль,
«узри грязь тела, которая тебя привлекает»,
возьми смелость слёзистую и ощупай мою грудь. – Но.... нет, Объятие существует без смазки-подпитки, без патоки гнойной, без гонорара гонореи, без низовых язв, в конце концов, без сосцов, похожих на дряблые кольца лука ––Ни звука! Слушай: танцуют вши-путти, кровью укоренённые в наших волосах.

'Утро Объятия'

Объятие 2 открылось Объятию 1:

– Наступает утро. Жара-коновод: пыль-табуны – инвазия в городе.
Взять «осанну» из крекеров-cтен, из пепельниц-окон выпотрошить;
дышать «спиртом» в парке, когда сонм ангелов предается игрищам,
перенимая эстафету у пожегного в судьбе пуха, в бирюзовом небе.

Ангел-Блюститель сталкивается со мной лишь в присутственных местах,
протягивает ячеистую ладонь с клюзами, с кольцами кандалов:
лишь ему нужен расцветок фейерверк, куриозы – кризисно. Жарко!

– Достань из инвентаря Брикетированный холод и Гранулированную разлуку,
двигаясь прелипкой долгоговоркой сытого падальщика:
«слепня слизнуло в зазимовать – взаимность, пелена, снуло».

Его – в холодное брюхо века-глетчера.
И тем, и сем временем Царь Вершин,
Реваншист-вело сам пуляет снежками-шершнями.
Снова и снова происходит грануляция отродий
и подобия швыряния сыновния.

Наступает утро, триумфаторы-поливальщики обмывают Объятия,
лёд растаял, да и гнус оравен да хороводен в слюне Хама.
Обнажающей.

[Интерлюдия: Хам]

Распустив слюни в женственность, дубль потопна,
икотой, растягивая ялик со спящим контрабандистом –
чьи ятра не раздавлены, не разбиты, не оторваны, не вырезаны,
но и не сокрыты, чтобы дистанция взгляда придавала зрителю роль жонглёра,
Хам протестует против Объятия.

Только арестуют тебя.

Будут мять
жать топить
кости тать на сносях

Ты признаешься: наш плед будет тебе епитрахилью.

Только не переживай: режим – не жених белозубый мне, улыбок.

Вспомни, я сама, как дом без фундамента.
всё это роскошь, осталась палатка: забрать стрекоча в ампирном забрале.

Это осталось чуть щупать воды – в склянице, что носила при темени, как палец,
присовокупив к царственному венку – пот притворный отирать, смешанный с кровью,
инферно, чумой и уриной.

Придется переночевать здесь, пока они не пронюхали хатку.

Да, нет фундамента.
Зато есть смех на качелях кач на смехах стародевических.

Наступает утро – важно, но «кротко как голубь»,
чтобы всечь тебе по лбу – из кулака кадить, расталкивая щелбаны запахов:

чернил ильный,
водорослевый,
солёный от прикуса,
тошнотный от чужой пригари,
почему-то устричный – горний.

Нет разъединённости.

В расстрелянном верностью песке победа = ничья.

'Воскресение Объятия'

За ночь металлический панцирь замкнулся. Какие-то пришлые
усыпляющий инструктаж прошли, усыновив, усестрив, умертвив
семью, прежде егеря‌, в балаклавах и снудах (чтобы не было видно:
валики вожделения и волнения губ, растопыренные носы).

Что если они смотрят сны, наши,
расталкивают воспоминания на топчанах, на началах,
ежистыми колокольчиками, напильниками-волчатами?

Вскрывают забрало.

Моё сердце сопит в кулаке
и псица твоя клацает –
в воздух-госдеп.

Вскрыли забрало и там только ногти обгрызенные,
ресницы выщипанные, бинты макабр танцующие,
чешуи-ошибки, затылки-сомнения,
темпоральные петли и уздечки,
монеты, чтобы по аверсам определять важных сего,
мертвые насекомые, много мертвых насекомых.

Ищут Объятие. Говорят Егеря:

«Встаньте дети, одиноки и теребень,
рептильные недотроги
в солнечной берлоге будете,
объедающиеся птичьим бременем
– петь, мы защитим вас от вепря.

Вровень со взрослыми, но выплевывая
рамсы птицы. Отроки и отроковицы,
рабствующие до сих игрой в половицы».

Само «петь» опетеливает или опетляет горло,
апеллируя к конструктиву силка, и курирует
мортальный всхлип; пирует плевками –
рот хамовитой хвальбы,
в роли мать-города,
матрополии.

«Мы малый народ этой комнаты» встречает фразу
«Вровень со взрослыми»

Тишина. Объятие?

Пожертвовать устойчивыми структурами пира,
к тому же безусловно простить

(вопить).

Праздник Объятия

Послание в водостланном гробу, склизкие глоссы водяных червей –
глянцы «живых волос» – распрямляются в копья, хотя много талой воды –
шуточки «вечного льда» – взмок последний колтак – вздохи на льды,
но снастился клыками-копьями, в нужде рыбок ловить,
костяных водомерок сувоя сотник словить,
просовывая живое копьё в Евину плоть
– кость да не сокрушится.
И губастый тонет (топить и тонуть): водохлюп?
Совсем нет – вынужден в рот на замке, реторта на пробке –
мальчик в бочке, в брюхе вопит ледоруб, на баррель барабане просит
Лонгина выбросить пику – убить, мальчик сможет играть-смеяться и «грабь» прекратить,
а святой сеяться зубами на Колхиде, колкими лобызаниями центуриона ремонтировать
ехиднин порядок.

«Это такой порядок, – говорит транслятор,
наблюдающий за мучениями обледь-люда. –
Такое вот дельно».

Катаклизм? Или добывание прищура в воззрениях бури,
историческими мальчишками?

«Я просто перевожу карты с крытки в руинированных манекенов.
Кто их Обнимет, почеловечит? Почешет за лёгким? Пошелушит лучиком?
Пригласит в кооп ретивый?»

Ребенок перебивает: «А теперь все танцуют!»
Левиафан проглатывает бочку – наводняется,
транслятор со свертком объятия рапортует:
«Ваши страдания отменяются».

Но, пожалуйста, подождите

«подождать».

начатки в зайчатку

Мамин Аир

(Сказка-быль)

Мальчик и девочка по мостику – дудочке кровеносной,
бросаются яблоками на леске, с крючками междометий,
пока не погибли дети – словарь оба нянчить потом,
на измельчённых потрохах буффонов, двигаясь в Дом
Внамес – на предприятие по рассеиванию молодняка.

Две гарпии над мостом, удерживают державу и скипетр:

«Играем! Игра на замри, на элегантный припадок пари.
О пьяный журавль! О хлипкая выпь! О прыжок на плеть!
Каждый калека желает знать, где лежит его лекало.»

В походе от крыма до рыма дети встречают охотников,
Охотники выкапывают кости, декорируя их малышковым мехом –
часть на продажу – чтобы зверинец – перед ликующим счётом «машины зрения».

«Санкционный огонь цитрусовых в глянцевитом костре на костях археоптерикса».

Охотники говорят: «Бог так определил при сотворении мира,
жизни было чуть-чуть, в чулке почивающих бедных, безжизненные экспонаты».

Охотники находят солдат не по форме, и говорят, что это муляж.
С риском для жизни мальчика с девочкой торопят в музей:

«Вот это сын prêt-à-porter, а эта дочка pour point
для этого не хватило (и не ловили) пригодной гримасы,
а тут вышла лишь землеройка с потешной фатой».

На фоне запустыривания полей, замастыривание желудков
– Анонимайзер Героики

– Это чей-то прадед, упал с плеча Христофора, погиб.
На войне, вероятно, он служил перевозчиком вшей, противотанковых.

– Противотанковые собаки?

– Привычней – гранаты. Сгодится в Войну, не номерную.
Слышится непомерную, поэтому не номерную.
Нырнул не намеренно – слышится, сопоставляется.

– Не ослышались?

– Привычней.

– Спроси, как вычислить минное брюхо, – дети шёпотом

Охотники приносят чердак с дезертирами и говорят:
«Это гнездовие осиное – гнездовие для ангелов сенсации.

В скорости будет гнездо адаптации, как раньше, играли
вы в вихревой мяч, плакались и брезентовые заплатки
накладывали на кожаные наволоки,
самоизолировались в амок.

Но сейчас Музей закрывается!»

– А как нам идти обратно?
В перечной пудре,
в онучах из лунных лучей
в наручниках из коры берёзовой».

– Тогда оставайтесь!

[дармотня «коварвары» беженцы как саженцы в ухе командования
закройте глаза и водой и тёмной клоакой выдры рот гомонными гондонами;
рой законодательства сенсацию со слюной смешает, выплюньте рой, наби,
он спать уляжется на власа «кишой рой», какой нугой блазной на глаза]

когда отвели глаза когда (?) убежали
иконоклазм когда брехающие дети нажали на
сосок матери и убежали оставив у двери мешок
мешок с когтями

когда за шиворот вон это вороньё
галчатня ростом с мизинец рознь
с цезурированными сердцами
насыпали

о кто о лох последний на земле
в ладошках трут
truth be told

талит...

Сергей Круглов
ПЕРЕД ПАСХОЙ

Пламя свечи, оставленное в детской на ночь,
тихо поет о спокойствии ночного пожара
и содомических играх огня и занавески.
Девочка вряд ли спит: завтра
уже весна. Послезавтра, в полдень,
на стене оживет выцветшая картинка
страшных Христовых страстей, и по обоям
вниз потечет типографская кровь, и в смешеньи с зеленым
глубокую даст терракоту. Девочка ожидает Пасху.
За лунным окном завис
весенний ангел,
он держит в руках голову святого,
белую и наглядную, с глазами, как крашеные яйца,
и тонкой, паутинной иглой
наносит на алебастровое переносье
зияющие дыры веснушек.
Ангел внимателен, пальцы цепки и привычны к делу,
под иглой поскрипывает кожа.
Девочка в постели неспокойна: на полу умирает
наперсник ушедших забав,
милый мишка, запрокинулась голова из опилок,
потертости плюша подобны полюсам хлада,
глаза-пуговицы клейки на ощупь,
а из пуза торчит, покачиваясь, пружина,
на ее ржавом острие – капелька млечного яда.
Уколов палец, девочка ахает,
и забытые имена мячей, леденцов, полишинелей,
тосковавшие по отворяющему заклинанью,
заполняют пространство. Но девочке не до них.
Высасывая кровь из пальца, девочка млеет,
и палец, размазав розовое по подбородку,
сползает по горлу, по тощим ключицам,
по карамельному животу под батистом рубахи,
и ниже. Яд весны проникает в лоно,
до поры приросшее к душе, как младое
ядрецо ореха – к влажной скорлупке.
Палец ныряет вглубь. И еще. Медузы
и рогатые змеи, почуя весть, всплывают со дна
и, сокращаясь, гаснут. Столпы пузырей.
Девочка, стискивая крик, шепчет
сквозь зубы, и тугое мановенье
шепота вызывает ветер в стылом поднебесье,
и предрассветная пыль вздымается ввысь,
словно моленье о чаше, умеющее скрыть свою природу.
Дедушка девочки спит за тонкой перегородкой,
холоден сон неглубокий, сорочий,
и лежащие на топчане члены,
вперемешку с амулетами увяданья,
как бы отъединенны, не слиты в тело,
слово хворост и пакля
в строгом хаосе погребального костра,
потерявшего под дождями форму своего существованья
в бесконечном ожидании спички.
Горбатый бог Бес, сидящий на корточках страж счастья,
как фосфоресцирующий иероглиф,
поглаживает в темноте старческую ступню,
и беззвучно плачет о былом друге,
о молодости губ, о смелости силлогизмов,
о том, как амулет переживает владельца,
как пусто и страшно счастью без человека
в предрассветную ночь, и как одиноко
сфере пространства
без мыльной радужной оболочки.
Бог сморкается в одеяло,
лижет слюнявым жалом милые веки,
седеющий пах, сандаловые пальцы, ногти,
и вдруг коченеет, вспоминая о Пасхе.
Ветер тем временем неумолимей.
Ночь иссыхает, как кофейная гуща,
и результаты гаданий гласят лишь одно:
рассвет. Ангел бросает незавершенное рукоделье
и летит за рощу, в ближнюю церковь,
задавать колоколам густого корму,
ибо время поста истекает, грядет утро звона
и света. На коньке крыши,
до поры безучастные к весне и говенью,
залетная упыриха и ручной степенный кенарь
продолжают беседу
о преимуществах женских форм над мужскими
при склонении Тетраграмматона,
как его понимал Бэда Достопочтенный
в своем «Порицании "Де принципиис" Оригена»,
а равно и о тщете, и о лунных болезнях,
а равно и о том, что соль, основа всяческой крови,
выделяется и оседает, когда кровь, леденея, плачет,
когда невозвратимо тоскует
кровавое сердце той, последней и, как соль, вечной,
что, вопреки небу, оглянулась и видела, как расцветает
огненная Пасха над Содомом.

Пантоколь

Глорификация всех детских площадок – обеление,
стиль в целом похож на пустые страницы детских изданий.

Криницы с чавканьем
или вот бокс из павлиньих крыльев,
где дети едят деликатесы из павлиньих язычков,
поломка бокса – кутаются в сломанные крылья,
чтобы благовествовать

тулупу для плоти:

девушка с плодом во чреве,
идёт девушка с ясностью яблока
или мяча, которым играют в «пойми меня»,
который подбрасывают в воздух выше
оборонительной линии, гамака сомы,
где мяч не издохнет…

лови голову тебе на колени (это она!),
ловите её пассажиры т.н. транспорта, что трясёт

игральные кости пас трение о ребра алеаторной сделки
и болтает глаза влажные лопочут перстнями на пальцах
на поручнях на перстнях в морщинистом заложничестве

на суверенной территории дети как бы зачали её саму,
расчирикиваясь в амальгамах площадки,
потом прикрепили знак нагрудного молока.

– Привет, – сказал я – однажды я уже сделал беженство тебе.
Мой нагрудный знак – зеркальце с этим действием.
…хотя это просто зеркальце, на миллиметровых пальцах.

– Привет, даже в походке мнимого молока есть туманность тебя.
Дотошный, как Ян Ван Эйк, ты прописал детям венчики,
пообедав птицами, они выхлестывали тебя.
Они разбили зеркало.

– И на тебя упадут, на тебя – лампадой

– Ну что ж, Пантоколь, бери меня.

– В тебе говорит мужской взгляд.

И как хрупко угодья смотрел, что пролистывал дворник (?) гребнем любимым резным,
а потом настырно напалмом пошли слухи, угодья смотрят гольцами