«Когда ты думаешь, что уже поздно, - время действовать. Когда ты думаешь, что все уже решено в твою пользу, опасность ближе всего...
Есть общий комплекс своевременности, обманывающий нас.
Знаете ли вы, как уничтожаются воробьи? Нет, вы не знаете, как уничтожают воробьев... Целая деревня, целый район, целый город вооружаются трещотками, барабанами, кастрюлями и поднимают страшный шум. Воробьи поднимаются в воздух, им негде сесть - страшно! Но долго летать бедная птаха не может, а шум продолжается. И вот один за другим падают воробьи на землю. Ничего не поделаешь - инфаркт миокарда!
Если бы воробьи не боялись шума, их пришлось бы уничтожать поодиночке, а это далеко не так просто. Оглушенные воробьи могут пасть в неравной борьбе с человечеством, но воробьиный род сохранится и будет продолжать свое поступательное развитие. Но для этого нужно не бояться шума.
Некоторые советуют воробьям не чирикать. Не слушайте этих советов. Без чириканья воробей - не птица, нет, больше того - он даже не воробей. Можно голодать, терпеть лишения, но чирикать необходимо. Думать, что воробьи могут существовать без чириканья,- это вульгарный материализм.

Предрасположенность людей к тем выводам, которые они делают под влиянием кризиса обстоятельств. Так же, как с человеком, чья биография была написана до его рождения. Люди носят в себе уже то, к чему они приходят».

М.Лифшиц, Талант с точки зрения двух полюсов и цикла.

###

когда отвели глаза когда (?)
иконоклазм когда брехающие дети нажали на
сосок матери и убежали оставив у двери мешок
мешок с когтями

когда за шиворот вон это вороньё
галчатня ростом с мизинец рознь
с цезурированными сердцами
насыпали

о кто о лох последний на земле
в ладошках трут
truth be told

талит...

###

и, после всё, в Мы их вернуть,
триумфаторами, подъёмщиками, лордами
уникального исподтиха, но лихо кичится
на плесневой фате/в девятках капюшонов.

некие птицы в медовой глазури раздаются
на Празднике Священного Хорошо – они как
отнятые жесты экзальтированных глухонемых,
как случайно обломанная ветвь берёзы
пастушком (кадыковым) механических плев.

ожесточённые лежат на пажити, джемовые ожерелья,
на привнесенных платформах жжённых тостов. свет штырит,
терминатор T-2022, продвинутый Световой Человек (?)

###
была ошибка, был снег-реваншист:
разогревали в супе из касок каслинское литьё
били бойкотом в пуп, чтобы блиц выкидыш ура
ребёнок

ашипка храпел чёрный поп-
корн в гудронном котле самостиец,
тиноносец, какое ты животное?
ты мирное?
болотное

единица царственная дура
выпрыскивать ласкание щекотать
твои огненные недрёманно пяточки
потом на саночках повесть словесное тело

с нами снег-баловник, но скорее сановник
в удобных каморах залеживается упорно

кремовая эсхатология

пирожное рожок

из сказок-в-сомнении (v.1)

Верно: военно-полевая дева пропускает через себя сотни отпрысков,
но никогда не знала мужского прикосновения, опреснения
бормочущего водворения.

Дети, они оппоненты, сфабриковали связь пуповинную её нити –
видное в лабиринте. Дева-забота попирает дерево, приламывает
ветвь, прихрамывает в поддержку гибридных детей.

Каннибализм или лобызание РАН отделения, катаклизм или
добывание прищура в воззрениях бури, историческими мальчишками
мыши – бегайте тления.

Эффект звероеда, в платье перебранки, они видят его распростёртым
над гвоздощёткой леса, над тёркой, не-(т)-щадой,
на темном фоне нощи, тащит в солнечество ватрушки.

Забивает взгляд на заклание, опрощение-перфорация, опросник,
в котором салатствует «да».

НИКОГО больше не было в живых из переживших войну, которую назвали мировой. Сошли в могилу те молодые люди, которые вернулись с полей сражений, поселились в домах, оставшихся от убитых, ездили в их автомобилях, исполняли их должностные обязанности, пользовались плодами победы, претерпевали следствия поражения. Сошли в могилу юные девушки, которые расхаживали по улицам такие красивые и нарядные, как будто мужчины Европы никогда не вели между собой войн. Сошли в могилу и дети этих мужчин и женщин, которые выросли, и перестроили доставшиеся им дома, и заполнили фабрики, построенные и покинутые погибшими.

Казалось, медленно оползающая стена убивает поколение за поколением. И они спускались под темные своды, приготовленные для них стихиями. А на смену им приходили новые поколения: устремлялись через открытые шлюзы и наводняли опустевший мир.

И всякий раз опять появлялись красивые юные девушки. И молодые люди с блестящими волосами, зачесанными назад, с живыми глазами, свежими губами и щеками, охотно улыбающиеся. В аллеях, опираясь на палку, прогуливались с отсутствующим видом старики, и младенцы в белых распашонках шевелили морщинистыми пальчиками перед розово-глянцевой мордашкой. По небу двигалось тихо сияющее солнце, которое утром всходило, а вечером закатывалось. Земля же крутилась вокруг своей оси и днем, и ночью. Несла на себе континенты моря горы реки. Год за годом дарила новое лето и новую зиму. Из нее вырастали высокие леса; деревья падали; она порождала новые. Она и мотыльков выдыхала — всего на несколько дней. Рыбы животные птицы жуки муравьи улитки размножались и истлевали.

Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2011 г. C.54-55.

Отродьи ца, ри
(отрывок из романа)
Ирма остается одна.
Ирма выглянула в окно, прошло уже какое-то времени от призыва безделки, сестры, однако теперь нужно было совершить два действия, попав в зазор между двумя вынуждениями (подумалось: «Ох, эти противные лампы, они только едят, они так мало дают счастья, взрослые не научились противостоять ночи, им вечно жалко, разве нельзя мозговитым потратиться только на одну, на одну ночь, потратиться. Что нельзя?! Нельзя баюкать при вспышке, нужно смириться при накальной атаке и быть ещё низкорослее, съели лампы медведюшку, хотя он пластмассовый только погреться хотел»), прежде чем погасить свет весь, проверить, как там с этим у соседей.
(«Крутись-вертись, ласточка-жалость. Был игрушечный медведь – не плюшевый, нитка к нитке, бесстыжие бусины глаз, ночью глаза разлепишь – а он чудищем семенит по кривому полу на лапах-шарнирах. Но был медведь другой и пластмассовый, жёлтый, прозрачный, такой пригожий, лишь тепла, ему тепла больше дать, до натуги наполнить солнцем, и он расшевелится, забормочет, заговорит, уболтает на приключения. И я решилась. Нет, он жаловаться не будет, водрузила его на ночник, он подобрел, потолстел. И расплавился. Чуть пожар не случился. Всё правильно сделала, нарядно, в час ночной. Это тайна для себя, её незачем скрывать, закапывать в лесу с блестящими побрякушками».)
Ирма. Ты ответишь?
Анна. Мне и тут хорошо, ты меня куда хочешь.
Ирма. Так, ответь мне, ты уже превратилась?
Анна. Так, так, ты хочешь, чтобы я пришла или нет?
Ирма. Нет, а. Хорошо. Я выйду.
Лакомится бездельная бездна втихаря, замертво в окаменелость хоровода, Анна не выбирается: так они на нее смотрят, застывшими знаками щупают. Тут никого нет. Будет ли послепепел престольным?
Плетенья лучей, вокруг отвязного сеттера без опознавательного звяка. Палец не влагать в воздух. Ночь при поддержке лишь звездопёка, так отец мог не увидеть подножки и хромированного дула, громколобый свинец – так падает. Насупленный абрис старика, сорящего на молодой мир, хотя, признать, у детей (доламывающих структуры свитеров) подобных принято любить любые травы (пьян он говорит, на ветер – гутор), на спор в крапиву, скрывая подлинное удовольствие за прилипалой, неразборчивостью криков, продолжающихся до тех пор, пока не будут дети мудро выдраны.
Старик откашлялся – слышно среди качелей, качалей – гной пал в снег, изгойствуя, как и гноехозяин.
Старик. Ты что думаешь пройдет пять лет, лет пройдет десять, а потом они совокупятся, всё это пройдет, тайны и не надо раскрывать, заживёшь, приютишь хворь всякую и заживёшь? Говори, говори, пока подавленное пёрышко тебе на волосы ночевать не пустил.
Ирма. Дедушка вас рвало, когда у вас нос выпал.
Шумливо и после, стошнённое, там питается роющее (возможно, землеройкино) племя, для которого личинки мух – белёсые франтоватые шарфы, сколько сестричек и братиков сгинуло на неправильном питанье.
Не всё же им похищать, обменивать на дули. Так, пожалуй, и отца похитили.
Голые как хвосты, как хлысты. Облезлые мамашки, даже папашки. В мгновении он, старый, штык и по характерному кашлю выдаётся табакокурение, тлеющий и опал, больные гланды, брошенные детством – на приманку грызунам, в их роту, в их животы.
Старик. Ты про войну, ты знаешь? 50 лет со дня победы. Для чего только я связался с телевизионщиками, я бы мог продавать свои воспоминания, что я хуже гармониста?! Тогда бы они не смели меня убивать и обворовывать – будто за пайку – за телевизор, за подтяжки, за кровь со шмурдяком. Я как настоящий офицер мог бы сидеть под валкой ёлкой, палить по мишурным разноцветьям, жевать рыбу, демонстрировать грыжу за снежным заслоном. Не грабили – но узнавали; а когда бы убили – были бы опустошены.
Ирма. Но вас же уважают.
Анна. Они... смотрят! К нему захаживают.
Старик. Гостинцы, голубцы, полные рты бусин уносят – но я не был женат.
Анна. Не верь ему, он мох ночи, изнанка вепря и пуля у рачительных стрелков.

Щебетливые роскошества свершаются лишь в уме? Мудрости гниют под – изящно – слёзно – лепестками? Дети не знают отцовства, не уповают на линейное сводничество наставника? Арбузные куски отрезаны неровно, и поэтому ваша любава покинула гавань?

Случай Старика.
– Раньше я не ценил, а теперь, когда война. Когда война – великий утиль. Война обглодала родных, исхлестала кости: врассыпную, никого. Напрасно, сынки. Жирный бок на огражданенном штыке истории. Виноватое брюхо, плохой из тебя сынопас. Ведь как они твоего, шершнем в брюхо?!
Это там, где сварливый старик толкует с родными разводами на зеркале, где мёртвая звезда одомашнилась и чадит в папироснице. Механически-плотский писк пробивается, тревожный: зачем? Старик держит перед собой кусок мыла, ему не холодно – словно – совсем. Отрезает кусок и смерзшиеся пластину засовывает в рот, беззубый.
– Зачем?
– Поучаю. Скоро вам впрок будет. Обеззаразитесь, мне ничего, кровь во мне не засиживается.
– Почему?
– Вот вы и по-человечески вопрошание ведёте, а так бы набросились.
– Испуг.
– Мне ничего, мяса во мне нет, холостой.
– А ловушка?
– А дурни?! Может, мыло из вас и шлепают.
– Отпусти!
– А мне ничего, я на распил не годен.
– Отпусти!
– Всех распилили, а дальше жратвы не уйдут, труп трупа ест.
– Мясо!
– То-то!
– Жир!
– А нетути!
– Ловчите? – без злобы выпросил, надежду созидая.
– Очиняемся, – прямящиеся зверьки.
Что уж крутить вихри нелепицам. Отсох докучливый бурав, смерть отсморкалась, и сгинул частный натюрморт без зеркал, персонажи заодно, щерившиеся пришпиленными, на булавках, мучнистыми зрачками. Чаша с водой, тряпочка и мыло – смерть натуры. Вот мыло и удалось выпросить. Помешка: им бы всё тасовать коварные карнавальные тряпки до востребования коростным желтком, тряпки – вповалку подножьем или согревательным лоскутным фаршом на чучеле меряченья – будущее. Отвлечет мальчик, опорожняющийся в трофейный кофейник: толстая баба с возмахом товарки усугубляет оранжевое бедокурство. (Ей снится сон: блуждания оладьев, облепляют её тело, ладонными прикосновениями мужниными.) Неотёсанный гроб за невостребованным мясным мертвецом употребляется на нужды пугальщиком, изготовителем искусным. Он уговаривает: «Тиф и скарлатина не угроза, не событие сытое на голодные годы, обратите внимание на подло лётные стаи разладиц, а детей ваших, что мелом на снегу, по саням привычно рассадим, совсем нахальцев – по печам. Брезговать воронцой и кубышками, розгами вправлять плечи седые от вшей – нагорие будущего. Разве это голод?» Муляж заправски трещит и просит добавки, воды, уже потом – долото (когда его находят в морщине льда – ну и ловок!).
– Мы уминаем день в брызгах, в дрязгах цикад у водоема мыльного, что твое око. На перемещение цикады в воде хорошо реагирует сом и жерех. Находим смеющийся клубень и прогрызаем отверстие иное, оное – пытка, где смех в прикуску. Клубень падёт, думая поедом. Тенётный обнаружен юноша, грозный он построгал камыш и рад чёрному снежному шуршанию. До тех пор, пока не сбросит от солнца защипы, матовые очки, и шуршание черно, как наша шерсть, с нас будет канать. Смежились рыночные книги и гири падали в реку, першило, и дождь, найдясь отражением на палубе, но, по сути, в вашем людском вышечном наросте, хлюпал. Мальчик да намертвенное лицо при нём, мозоли зализаны пемзой. Вычищенным от крови булыжником на выхолощенной мостовой. Кто её будет собирать-разбирать?
Кровь приливает к голове, лохматые пиявы прильнули к кровяным помоям, застою доходяг – «я ненавижу всеобщую густь». Набивка конфетами хрустальных желудочков, так же они завлекательны и сверкательны – думается Якову; когда светила мещан гаснут – дружное приструнение лампионов; когда арестованный пригибает голову и, уже сокращаясь в именовательной разнице от арестованного до арестанта, не ощущает шляпы и плеши, но ощущает северный колышек, забитый в драгоносную породу, каменеет лоб, раззевается, вырыгивая кровавую гущу, рот, и скользкие щеки сбрасывают лоскуты мха, а носослезную протоку раздирает червь.
– Хотите ещё конфету? Зачем красть, баюкать карман? Больше берите, угостить сестер, братишек.

Мертвец – попрыгунчик за спиной у радушного хозяина, выхлестнулся в тёмную комнату, обхватил подранка за плечи.
– Да, Яха-Даха, слабоват ты по этой части. Губошлеп, да и только.
– Что есть чистая кровь? Уже застой! Где же ваши богомерзкие промёрзлые салазки, несущиеся по захоженным ступеням на умертвение?!
Пронесло. Беспризорники с обглоданными мужицкими ремнями – возмах в воздухе – сшиблены гангренозные сучья – жест милостив.
– Куда моя дура подевалась?
Парень правит шайкой, господарём жрёт пищу спотыкающихся, нудно шмыгающих в коленях, на коленях, на колени. Разминать голеностоп и чудить до крови. Что есть кровь? Этот - то вопрос и волнует Старика (Сторожа, Дворника, Замарашки и Пичуя), наудившего в затоне истории складину мудрствования и нажившего за время перемещений жидкий, виляющий горб, коего соки разбегаются по всему неопределенному, валкому телу, опрыскивая параметры лица в неподходящий момент. Вопрос о нечистоте, о заразодержавии, о всякой самородной дряни не есть праздный, ибо на праздности и паразитируют твари, властвующие во снах Старика, пожирают его, лакомятся эссенцией памяти, сосут впечатления дня. Есть ли хоть один растромбованный ход для них? Лица сыновей, сгинувших на фронте, как кожистые маски служат матронам-мышам гнёздами для выращивания скоротечного потомства, которое пожирают отцы с татарской роскосью и тут же извергают в виде фекалий с отпечатанными на них лицами сыновей. В другом сне Старик пробирается сквозь бурелом урмана и слышит голоса сыновей, их челюсти, отделённые от черепа, клацают, и лишь он приближается, выливают на него поток непристойностей, челюсти зажимают его, словно капкан .

Из 'Объятных Сказаний'

Вещунья высасывает воздух и перемещает вас в конуру,
лицами в каски-миски, молитвохлёбом в хлев щенячий,
где осел как кобель, а овен – сука.

Старик Иосиф открывает дверь и оценивает – волхвы треплют Объятие,
появившееся между родительским и детёнышным,
а мать-инфанта помещает Объятие в покрывало своей головы.

Иосиф-иллюзионист – в округе он арендует семь хлевов,
но объятие вышло лишь в одном восьмом, даже он тайне удивлен.

Иосиф – ловушек царь, поэтому, когда Объятие подросло,
схоронилось за камушком на сердце.

Прекрасная реберная сеть, ласковый пот-кисель –
Объятие прельстилось этими сокровищами
и начало шебуршать в разных домах,
коучеров-империалистов.

У нас тогда только выросли руки, рука в руку – мы падали – лбы.
Распашонку смирили в кулак.

Любовь кулаками высевается, а выходит Растопырка Лекарственная.
К сожалению, в это время одна из гибридных собак может кричать, может издохнуть.

Что ж и Объятию пора выходить, но пока ещё в школу.