Чужие руки без малейшего стеснения уверенно гуляли по чужим ребрам, очерчивая каждую выпирающую кость. Специально задерживались на каждом шраме и растяжке на чужом юном теле, которое уже покрылось мурашками от одного только вздоха, который растворился и осел на кожу где то в области шеи. Римус шумно выдохнул, откинувшись на подушку, чувствуя как этот момент заполняет его полностью и растекается по венам как жидкое раскалённое золото.
Чужие губы ощущались на коже как ожоги, которые стремительно с каждым новым поцелуем разъедали кожу, будто еще больше оголяя Римуса и подавая Сириусу свое тело, как блюдо на стол, завернутое в лунный свет.
Тяжелое дыхание растворяется в спертом воздухе комнаты. Разум сдался слишком рано. А тело отреагировало слишком быстро.
Тёплая ладонь скользнула ниже, по животу, где мышцы судорожно сократились под этим прикосновением, и Сириус усмехнулся — тихо, довольно, прямо в изгиб шеи Римуса, и его волосы задели молодую, нежную кожу парня, отчего тот выгнулся, будто натянутая струна.
— Ты дрожишь, — прошептал Сириус, и голос его был низким, хриплым, с той особенной интонацией, которую Римус слышал только здесь, только в эти редкие ночи, когда мир сужался до размеров этой кровати. — А я ведь даже не начал.
Римус хотел огрызнуться, сказать что-то колкое, привычное — как он всегда делал, прячась за остротами и иронией. Но вместо этого из горла вырвался лишь сдавленный выдох, когда зубы Сириуса сомкнулись на ключице — не больно, почти невесомо, но достаточно, чтобы по телу прошла судорога.
— Сириус, — имя вырвалось как мольба, и Римус ненавидел себя за этот тон, за то, как легко Блэк умел разбирать его по косточкам, снимать слои защиты, которыми Люпин обматывал себя годами. А потом собирал его заново. — Мы же не должны...
— Мы всегда не должны, — перебил Блэк, поднимая голову. В лунном свете, сочившемся сквозь незашторенное окно, его глаза казались почти чёрными, а тени под скулами — резче, опаснее. Пальцы его сжали бёдра парня, впиваясь в кожу, будто пытаясь добраться до костей. — Но же мы делаем. Каждую грёбаную полную луну, Римус. И ты хочешь этого. Не лги мне.
Римус закусил губу, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как стыд и желание сплетаются в тугой узел где-то внизу живота. Он хотел. Как он хотел. Хотел всегда, с той самой ночи на пятом курсе, когда Сириус впервые заглянул в его глаза и увидел не монстра, не опасность, а просто... его.
Римуса.
— Я боюсь, — выдохнул Римус, и это была самая честная вещь, которую он сказал за весь вечер. — Боюсь, что однажды ты проснёшься и увидишь только шрамы. Что моя луна закроет всё остальное.
Сириус замер. Тяжесть его тела нависала над Римусом, но в ней не было угрозы — лишь что-то невыносимо нежное, отчего сердце Люпина сжималось до боли.
— Дурак, — прошептал Блэк, и его ладонь легла на грудь Люпина, туда, где под пальцами бешено колотилось сердце. — Я вижу тебя. Не луну. Не шрамы. А тебя. — Он наклонился, касаясь губами уголка рта Римуса, и добавил шёпотом, от которого по позвоночнику пробежали мурашки: — И я никуда не уйду. Даже если ты решишь, что недостоин. Даже если будешь пихать меня локтями и врать, что тебе всё равно.
Римус судорожно вдохнул, и в этом вдохе было слишком много всего — годы одиночества, страх быть покинутым, нежность, от которой ломило рёбра. Он запустил пальцы в чёрные волосы Сириуса, притягивая его ближе, и выдохнул прямо в губы:
— Ты невыносим.
— Знаю, — улыбнулся Сириус, и в этой улыбке мелькнуло что-то мальчишеское, почти беззащитное. — Но ты же меня любишь.
Римус не ответил. Вместо этого он приподнялся на локтях и поцеловал Сириуса — долго, собственнически, вкладывая в этот поцелуй всё то, что никогда не мог сказать вслух. Все признания, которые не помещались в слова. Все обещания, которые он боялся дать.
Сириус лишь тихо застонал ему в рот, и этот звук разорвал тишину комнаты, смешиваясь с шумом дождя за окном. Руки Блэка скользнули по груди Римуса, прижимаясь к горячей коже, и Люпин выгнулся навстречу, теряясь в этом ощущении — быть желанным, быть видимым, быть любимым вопреки всему.
И сегодня ночью Римус позволил себе утонуть. Позволил себе просто быть.
Потому что завтра наступит утро, и он снова будет прятаться за книгами и улыбками, а Сириус — смеяться слишком громко и делать вид, что ничего не случилось.
#wolfstar #horny
Чужие губы ощущались на коже как ожоги, которые стремительно с каждым новым поцелуем разъедали кожу, будто еще больше оголяя Римуса и подавая Сириусу свое тело, как блюдо на стол, завернутое в лунный свет.
Тяжелое дыхание растворяется в спертом воздухе комнаты. Разум сдался слишком рано. А тело отреагировало слишком быстро.
Тёплая ладонь скользнула ниже, по животу, где мышцы судорожно сократились под этим прикосновением, и Сириус усмехнулся — тихо, довольно, прямо в изгиб шеи Римуса, и его волосы задели молодую, нежную кожу парня, отчего тот выгнулся, будто натянутая струна.
— Ты дрожишь, — прошептал Сириус, и голос его был низким, хриплым, с той особенной интонацией, которую Римус слышал только здесь, только в эти редкие ночи, когда мир сужался до размеров этой кровати. — А я ведь даже не начал.
Римус хотел огрызнуться, сказать что-то колкое, привычное — как он всегда делал, прячась за остротами и иронией. Но вместо этого из горла вырвался лишь сдавленный выдох, когда зубы Сириуса сомкнулись на ключице — не больно, почти невесомо, но достаточно, чтобы по телу прошла судорога.
— Сириус, — имя вырвалось как мольба, и Римус ненавидел себя за этот тон, за то, как легко Блэк умел разбирать его по косточкам, снимать слои защиты, которыми Люпин обматывал себя годами. А потом собирал его заново. — Мы же не должны...
— Мы всегда не должны, — перебил Блэк, поднимая голову. В лунном свете, сочившемся сквозь незашторенное окно, его глаза казались почти чёрными, а тени под скулами — резче, опаснее. Пальцы его сжали бёдра парня, впиваясь в кожу, будто пытаясь добраться до костей. — Но же мы делаем. Каждую грёбаную полную луну, Римус. И ты хочешь этого. Не лги мне.
Римус закусил губу, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как стыд и желание сплетаются в тугой узел где-то внизу живота. Он хотел. Как он хотел. Хотел всегда, с той самой ночи на пятом курсе, когда Сириус впервые заглянул в его глаза и увидел не монстра, не опасность, а просто... его.
Римуса.
— Я боюсь, — выдохнул Римус, и это была самая честная вещь, которую он сказал за весь вечер. — Боюсь, что однажды ты проснёшься и увидишь только шрамы. Что моя луна закроет всё остальное.
Сириус замер. Тяжесть его тела нависала над Римусом, но в ней не было угрозы — лишь что-то невыносимо нежное, отчего сердце Люпина сжималось до боли.
— Дурак, — прошептал Блэк, и его ладонь легла на грудь Люпина, туда, где под пальцами бешено колотилось сердце. — Я вижу тебя. Не луну. Не шрамы. А тебя. — Он наклонился, касаясь губами уголка рта Римуса, и добавил шёпотом, от которого по позвоночнику пробежали мурашки: — И я никуда не уйду. Даже если ты решишь, что недостоин. Даже если будешь пихать меня локтями и врать, что тебе всё равно.
Римус судорожно вдохнул, и в этом вдохе было слишком много всего — годы одиночества, страх быть покинутым, нежность, от которой ломило рёбра. Он запустил пальцы в чёрные волосы Сириуса, притягивая его ближе, и выдохнул прямо в губы:
— Ты невыносим.
— Знаю, — улыбнулся Сириус, и в этой улыбке мелькнуло что-то мальчишеское, почти беззащитное. — Но ты же меня любишь.
Римус не ответил. Вместо этого он приподнялся на локтях и поцеловал Сириуса — долго, собственнически, вкладывая в этот поцелуй всё то, что никогда не мог сказать вслух. Все признания, которые не помещались в слова. Все обещания, которые он боялся дать.
Сириус лишь тихо застонал ему в рот, и этот звук разорвал тишину комнаты, смешиваясь с шумом дождя за окном. Руки Блэка скользнули по груди Римуса, прижимаясь к горячей коже, и Люпин выгнулся навстречу, теряясь в этом ощущении — быть желанным, быть видимым, быть любимым вопреки всему.
И сегодня ночью Римус позволил себе утонуть. Позволил себе просто быть.
Потому что завтра наступит утро, и он снова будет прятаться за книгами и улыбками, а Сириус — смеяться слишком громко и делать вид, что ничего не случилось.
Любители вульфстаров ваш выход!
#wolfstar #horny
❤🔥5❤3🥰3😍2🙏1
Гарри сидел, откинувшись на спинку дивана, и его голова покоилась на плече Драко. Ноги переплелись под пледом, и это было настолько привычно, что Малфой почти не замечал этого, пока его пальцы рассеянно перебирали непослушные чёрные пряди.
— Помнишь наш первый курс? — тихо спросил Гарри, не открывая глаз. — Ты был таким… невыносимым.
Драко фыркнул, но в этом звуке не было злости.
— Я был таким же, как сейчас, Поттер. Просто ты тогда не умел меня понимать.
— Ты предлагал мне дружить, а через пять минут смеялся над тем, что я в обносках Уизли и будто вывалился из дымохода.
— Я был ребёнком, — парировал Драко, хотя в голосе его зазвучали ностальгические нотки. — К тому же, если бы я знал, что ты в итоге станешь моим мужем, я бы, возможно, выбрал более изощрённую тактику.
Гарри рассмеялся — тихо, тепло, и Драко почувствовал, как вибрация от его смеха проходит через плечо в грудь.
— я тоже вспоминал Хогвартс, — тихо сказал Драко. — И то, каким идиотом ты был.
— Я был героем, — лениво возразил Гарри.
— Героем с отвратительным вкусом даже на питомцев, — хмыкнул Драко, смотря на Гарри. — Особенно когда ты подарил Альбусу хорька.
Гарри покраснел, и Драко мысленно запомнил это мгновение.
— Альбус хотел питомца, — пробормотал Гарри. — И я подумал...
— подумал про маленького белого хорька, — перебил Драко, и в голосе зазвенели смешинки. — Которого ты в первую неделю называл «Малфой». Я видел тебя на платформе и то как ты его в клетку пихал со словами «ну точно Малфой».
Гарри закрыл лицо руками, но Драко мягко опустил их.
— Это было очаровательно, Поттер. Ты тридцать лет не мог сказать мне ничего нормального, а потом подарил нашему сыну мою анимагическую форму.
Гарри улыбнулся, и в глазах блеснуло тепло.
— Я просто не знал, как сказать. А когда Альбус попросил хорька... это было как напоминание. Мне. О том, что я всегда хотел быть с тобой. Даже когда ты бесил меня.
Драко притянул Гарри ближе и поцеловал в уголок губ.
— Ты невыносим.
— Но ты же меня любишь.
— Люблю, — выдохнул Драко. — Идиот.
#drarry #fluff
— Помнишь наш первый курс? — тихо спросил Гарри, не открывая глаз. — Ты был таким… невыносимым.
Драко фыркнул, но в этом звуке не было злости.
— Я был таким же, как сейчас, Поттер. Просто ты тогда не умел меня понимать.
— Ты предлагал мне дружить, а через пять минут смеялся над тем, что я в обносках Уизли и будто вывалился из дымохода.
— Я был ребёнком, — парировал Драко, хотя в голосе его зазвучали ностальгические нотки. — К тому же, если бы я знал, что ты в итоге станешь моим мужем, я бы, возможно, выбрал более изощрённую тактику.
Гарри рассмеялся — тихо, тепло, и Драко почувствовал, как вибрация от его смеха проходит через плечо в грудь.
— я тоже вспоминал Хогвартс, — тихо сказал Драко. — И то, каким идиотом ты был.
— Я был героем, — лениво возразил Гарри.
— Героем с отвратительным вкусом даже на питомцев, — хмыкнул Драко, смотря на Гарри. — Особенно когда ты подарил Альбусу хорька.
Гарри покраснел, и Драко мысленно запомнил это мгновение.
— Альбус хотел питомца, — пробормотал Гарри. — И я подумал...
— подумал про маленького белого хорька, — перебил Драко, и в голосе зазвенели смешинки. — Которого ты в первую неделю называл «Малфой». Я видел тебя на платформе и то как ты его в клетку пихал со словами «ну точно Малфой».
Гарри закрыл лицо руками, но Драко мягко опустил их.
— Это было очаровательно, Поттер. Ты тридцать лет не мог сказать мне ничего нормального, а потом подарил нашему сыну мою анимагическую форму.
Гарри улыбнулся, и в глазах блеснуло тепло.
— Я просто не знал, как сказать. А когда Альбус попросил хорька... это было как напоминание. Мне. О том, что я всегда хотел быть с тобой. Даже когда ты бесил меня.
Драко притянул Гарри ближе и поцеловал в уголок губ.
— Ты невыносим.
— Но ты же меня любишь.
— Люблю, — выдохнул Драко. — Идиот.
#drarry #fluff
❤7
18+ если вы сильно впечатлительные, то не советую читать. Присутствует описание крови и процеса нанесения себе самоповреждений!!
Вода в ванной давно остыла, но Драко не замечал холода. Он сидел на краю старой чугунной ванны, сжимая в пальцах сигарету, которая тлела, оставляя тонкую струйку дыма, поднимающуюся к потолку. Комната была наполнена полумраком — только одна тусклая лампа над зеркалом освещала его лицо, выхватывая из темноты бледную кожу, запавшие щёки и пустые глаза.
Он смотрел на своё отражение в мутном зеркале, но не видел себя. Он видел только то, что скрывалось под рукавом его рубашки. Тёмная метка. Проклятие, которое он носил на своей коже, как клеймо, которое нельзя было смыть. Хотелось разодрать кожу до костей, лишь бы не видеть ее и не чувствовать как заживо разлагается его тело и душа.
Он затянулся, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, принося временное облегчение. Но оно было обманчивым. Как и всё в его жизни.
Сигарета дрожала в его пальцах, когда он поставил её на край раковины, рядом с остывшей чашкой чая, которую он так и не выпил. Медленно, почти ритуально, он закатал рукав левой руки. Метка проступила на его коже — тёмная, пульсирующая, живая. Она напоминала ему о том, кем он стал. Кем его сделали.
Драко закрыл глаза, чувствуя, как в груди поднимается тошнота. Он ненавидел эту метку. Ненавидел, что она была частью его, что она горела на его коже, напоминая о каждом мгновении, когда он был беспомощен, когда он следовал приказам, когда он был просто марионеткой в чужих руках.
Он взял нож.
Лезвие тускло блеснуло в свете лампы, и Драко посмотрел на него, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Он слышал, как вода капает из крана, как где-то в доме скрипят половицы, но все звуки были далёкими, глухими.
Он прижал остриё к своей коже, чувствуя холод металла.
И провёл.
Острая боль пронзила руку, и по коже потекла тёплая кровь, смешиваясь с водой, которая всё ещё капала из крана. Драко зашипел, сжав зубы, но не остановился. Он провёл ножом снова. И снова. Каждый раз, когда лезвие касалось метки, он чувствовал, как внутри него что-то освобождается, как ненависть к себе находит выход в этой боли.
Сигарета всё ещё дымилась на раковине, и он затянулся, чувствуя, как дым смешивается с запахом крови и старой воды. Он не хотел чувствовать. Драко просто хотел забыть. Но каждая новая рана напоминала ему о том, что он жив, что он всё ещё здесь, что он всё ещё пожиратель смерти.
Малфой откинул нож в сторону и уставился на свою руку. Кровь текла тонкими струйками, капая в воду, которая окрашивалась в бледно-розовый цвет. Он смотрел на свою изрезанную руку, на глубокие порезы, которые пересекали метку, и чувствовал, как внутри него что-то ломается.
— Ненавижу тебя, — прошептал он метке, и слёзы потекли по его лицу. — Ненавижу тебя за то, что ты сделала со мной. За то, что я больше не могу быть собой.
Драко закрыл глаза, прислонившись к холодной стене, и позволил себе просто дышать. Дым сигареты медленно рассеивался в воздухе, смешиваясь с паром, который всё ещё поднимался от остывшей воды. Он чувствовал, как его тело слабеет, как боль начинает утихать, уступая место странной, пугающей пустоте.
Дракл не знал, сколько времени прошло, когда он услышал звук открывающейся двери. Кто-то вошёл в ванную, и Драко не сразу понял, что это была его мать
— Драко? — голос был срывающимся, испуганным.
Но Драко не мог ответить. Он просто смотрел на нее пустыми глазами, чувствуя, как его рука всё ещё кровоточит, как сигарета догорает на раковине, и как в груди разрастается та самая пустота, которую он так долго пытался заполнить болью.
Веки глаз постепенно наливались свинцовой тяжестью.
Он хотел моргнуть.
Но глаза больше не смогли открыться. Слишком тяжела ноша.
— Драко! Драко, открой глаза! Ты слышишь меня?!
Он попытался открыть глаза, но веки были уже тяжёлыми. Он увидел размытый силуэт, светлые волосы, знакомые черты лица, и почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло.
— Драко, пожалуйста, — голос был срывающимся, мокрым от слёз. — Не смей умирать. Ты слышишь меня? Не смей.
Он и не думал.
Драко просто хотел избавиться от той части себя, которая очерняла его душу каждый день. Часть, которая отравляла его разум.
Но он не хотел умирать.
Это не было его планом.
По крайней мере сегодня.
1/?
#angst #drarry
Вода в ванной давно остыла, но Драко не замечал холода. Он сидел на краю старой чугунной ванны, сжимая в пальцах сигарету, которая тлела, оставляя тонкую струйку дыма, поднимающуюся к потолку. Комната была наполнена полумраком — только одна тусклая лампа над зеркалом освещала его лицо, выхватывая из темноты бледную кожу, запавшие щёки и пустые глаза.
Он смотрел на своё отражение в мутном зеркале, но не видел себя. Он видел только то, что скрывалось под рукавом его рубашки. Тёмная метка. Проклятие, которое он носил на своей коже, как клеймо, которое нельзя было смыть. Хотелось разодрать кожу до костей, лишь бы не видеть ее и не чувствовать как заживо разлагается его тело и душа.
Он затянулся, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, принося временное облегчение. Но оно было обманчивым. Как и всё в его жизни.
Сигарета дрожала в его пальцах, когда он поставил её на край раковины, рядом с остывшей чашкой чая, которую он так и не выпил. Медленно, почти ритуально, он закатал рукав левой руки. Метка проступила на его коже — тёмная, пульсирующая, живая. Она напоминала ему о том, кем он стал. Кем его сделали.
Драко закрыл глаза, чувствуя, как в груди поднимается тошнота. Он ненавидел эту метку. Ненавидел, что она была частью его, что она горела на его коже, напоминая о каждом мгновении, когда он был беспомощен, когда он следовал приказам, когда он был просто марионеткой в чужих руках.
Он взял нож.
Лезвие тускло блеснуло в свете лампы, и Драко посмотрел на него, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Он слышал, как вода капает из крана, как где-то в доме скрипят половицы, но все звуки были далёкими, глухими.
Он прижал остриё к своей коже, чувствуя холод металла.
И провёл.
Острая боль пронзила руку, и по коже потекла тёплая кровь, смешиваясь с водой, которая всё ещё капала из крана. Драко зашипел, сжав зубы, но не остановился. Он провёл ножом снова. И снова. Каждый раз, когда лезвие касалось метки, он чувствовал, как внутри него что-то освобождается, как ненависть к себе находит выход в этой боли.
Сигарета всё ещё дымилась на раковине, и он затянулся, чувствуя, как дым смешивается с запахом крови и старой воды. Он не хотел чувствовать. Драко просто хотел забыть. Но каждая новая рана напоминала ему о том, что он жив, что он всё ещё здесь, что он всё ещё пожиратель смерти.
Малфой откинул нож в сторону и уставился на свою руку. Кровь текла тонкими струйками, капая в воду, которая окрашивалась в бледно-розовый цвет. Он смотрел на свою изрезанную руку, на глубокие порезы, которые пересекали метку, и чувствовал, как внутри него что-то ломается.
— Ненавижу тебя, — прошептал он метке, и слёзы потекли по его лицу. — Ненавижу тебя за то, что ты сделала со мной. За то, что я больше не могу быть собой.
Драко закрыл глаза, прислонившись к холодной стене, и позволил себе просто дышать. Дым сигареты медленно рассеивался в воздухе, смешиваясь с паром, который всё ещё поднимался от остывшей воды. Он чувствовал, как его тело слабеет, как боль начинает утихать, уступая место странной, пугающей пустоте.
Дракл не знал, сколько времени прошло, когда он услышал звук открывающейся двери. Кто-то вошёл в ванную, и Драко не сразу понял, что это была его мать
— Драко? — голос был срывающимся, испуганным.
Но Драко не мог ответить. Он просто смотрел на нее пустыми глазами, чувствуя, как его рука всё ещё кровоточит, как сигарета догорает на раковине, и как в груди разрастается та самая пустота, которую он так долго пытался заполнить болью.
Веки глаз постепенно наливались свинцовой тяжестью.
Он хотел моргнуть.
Но глаза больше не смогли открыться. Слишком тяжела ноша.
— Драко! Драко, открой глаза! Ты слышишь меня?!
Он попытался открыть глаза, но веки были уже тяжёлыми. Он увидел размытый силуэт, светлые волосы, знакомые черты лица, и почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло.
— Драко, пожалуйста, — голос был срывающимся, мокрым от слёз. — Не смей умирать. Ты слышишь меня? Не смей.
Он и не думал.
Драко просто хотел избавиться от той части себя, которая очерняла его душу каждый день. Часть, которая отравляла его разум.
Но он не хотел умирать.
Это не было его планом.
По крайней мере сегодня.
Такие вот дела, давно хотела такое написать
1/?
#angst #drarry
💔3❤2❤🔥2
Если мне выкладывать полноценки то где вам будет их лучше читать, я есть на ао3 на фб и в тг выкладываю ссылками на телеграф, тут в канале аушки большие фанфики будут в телеграфе, я вообще больше сторонник ао3 но хз если там те кто что то читают, фб не люблю особо очень скатился и актива там ноль но выслушаю в любом случае ваше мнение пожелания и все такое
#щп
#щп
❤🔥3
Instagram - arts
Telegram channel -arts
AO3 - my fanfics
Ficbook -my fanfics
TikTok - my edits and my AU
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤2😍2❤🔥1
Домик на дереве пах детством.
Гарри никогда не был здесь раньше. Драко никогда никого сюда не водил. Но именно сегодня, когда летний воздух напитался жаром солнца и стал слишком густым для Хогвартса, а стены Малфой-мэнора — слишком душными, он просто взял Гарри за руку и аппарировал сюда. В свое детство. В место, где он когда-то прятался от отцовских лекций и бесконечных уроков этикета.
Гарри стянул через голову футболку, оставшись в одних джинсах. Деревянный пол был тёплым от солнца, и Гарри устроился на нём, прислонившись спиной к стене. Напротив было огромное окно — во всю стену, через которое в домик лился золотой свет. Солнечные зайчики танцевали на его голой коже, делая её почти светящейся.
Драко сел рядом, поджав под себя ноги. В руках у него была маленькая баночка с гуашью — нашлась в старом ящике, припрятанная между потёртыми книгами когда-то. Тонкая кисточка лежала там же.
— Что ты делаешь? — спросил Гарри, когда Драко обмакнул кисть в синюю краску.
— Рисую.
— На мне?
— А ты против? — Драко поднял бровь, но в серых глазах мелькнула неуверенность в собственном решении. — Могу стереть, если...
— Нет, — быстро сказал Гарри, и сам удивился тому, как прозвучал его голос. — продолжай.
Драко кивнул, пряча улыбку, и прикоснулся кисточкой к его плечу.
Краска оказалась прохладной. Гарри вздрогнул от неожиданности, но быстро привык. Он смотрел, как Драко сосредоточенно выводит первую линию — тонкую, изогнутую, что-то вроде стебля. Солнечный свет падал на его белые волосы, делая их почти золотыми, и Гарри вдруг подумал, что Драко красивый. Не в той высокомерной, холодной красоте, которую он показывал всем в Хогвартсе. А в этой — настоящей, тёплой, когда он кусает губу от усердия и его пальцы слегка дрожат.
— Если будешь пялиться, я перестану, — пробормотал Драко, не поднимая глаз.
— Я не пялюсь.
— Пялишься, Поттер. И у тебя уши краснеют.
Гарри закатил глаза, но улыбнулся. Он повернул голову и уставился в окно, позволяя Драко делать своё дело.
Кисточка скользила по его коже, оставляя за собой зелёные линии. Драко рисовал медленно, тщательно, иногда поправляя что-то, макая кисть в другой цвет — серебряный, который мерцал почти как настоящий. Гарри чувствовал лёгкое щекотание на плече, потом на груди, потом снова на плече. Кончики пальцев Драко касались его кожи, когда он поправлял край рисунка, и от этих прикосновений по позвоночнику пробегали мурашки.
— Что рисуешь? — тихо спросил Гарри, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее.
— Небо, — ответил Драко, и голос его звучал чуть хрипловато. — Твои плечи — как небо. Родинки напоминают мне звезды.
— Мои плечи небо..?
— Ты слишком много на них носишь, Поттер, — сказал Драко, и в голосе его мелькнуло что-то непривычно мягкое. — Я просто хочу дать тебе ощутить лёгкость, пока никто нас не видит.
Гарри замолчал. Он не знал, что сказать. Это было так непохоже на Драко — говорить такие вещи, смотреть на него так, будто он видел что-то большее, чем просто шрамы и усталость.
— Готово, — сказал Драко через несколько минут, откладывая кисточку.
Гарри опустил взгляд. Его левая сторона — от плеча до середины груди — была покрыта узорами. Зелёные ветви переплетались с серебряными звёздами, которые мерцали даже без магии. Каждая родинка была соединена с другой в целые созвездия. Цветы с тонкими лепестками тянулись к его шее, и всё это выглядело как живой, дышащий рисунок.
— Это... — Гарри не нашёл слов.
— Если скажешь «невероятно», я уйду, — сказал Драко, но голос его предательски дрогнул.
— Это невероятно, — выдохнул Гарри, поворачиваясь к нему. — Как ты... откуда у тебя это?
Драко пожал плечами, пряча глаза. Солнечный свет очерчивал его профиль, делая линию скул почти острой.
— Я рисую с детства, — признался он. — Отец не одобряет, конечно особо. Говорит, это не серьёзно. Но тут я мог делать что хочу. И я приходил сюда рисовать.
Гарри посмотрел на него. На этого мальчика, который вырос почти что в золотой клетке, который учился чаще всего прятать свои чувства, который, возможно, никогда не показывал эту часть себя никому.
— Спасибо, — сказал Гарри, и голос его был хриплым. — Что показал мне.
Драко поднял взгляд. В серых глазах плескалось что-то тёплое и почти испуганное одновременно.
— Ты не... не считаешь это странным?
— Драко. — Гарри взял его за руку — ту, которой он только что рисовал на его коже. — Ты только что нарисовал мне небо на плече. Я думаю, это самое красивое, что кто-либо делал для меня.
Драко моргнул. А затем, медленно, его губы растянулись в улыбке — настоящей, без насмешек и масок.
— Ты дурак, Поттер.
— да я знаю. — Гарри усмехнулся.
Они сидели на полу, прижавшись плечами друг к другу. Солнце медленно опускалось, окрашивая комнату в золотой и розовый. Рисунок на коже Гарри переливался в закатных лучах, и казалось, что они могли оставаться здесь вечно.
— Драко, — тихо сказал Гарри, когда солнце почти скрылось за горизонтом.
— Что?
— а ты можешь нарисовать что-нибудь ещё?
Драко повернул голову и посмотрел на него. В его глазах больше не было привычной колючести. Только тихое, почти уязвимое счастье.
— нарисовать еще? — переспросил он, и в голосе мелькнула едва заметная надежда.
— Ну да. Если хочешь.
Драко улыбнулся — светло, тепло, и Гарри понял, что запомнит эту улыбку навсегда.
— Да, — ответил он. — могу. Здесь точно могу.
И они остались сидеть там до самой ночи. Драко еще долго рассматривал плечи Гарри и искал на них созвездия, рассказывал про них. Дорисовал родинками форму звезд и впервые за все это время был по настоящему счастлив.
Драко впервые почувствовал себя самым живым человеком на этом свете.
И как ни странно именно рядом с Гарри.
#drarry #fluff
Гарри никогда не был здесь раньше. Драко никогда никого сюда не водил. Но именно сегодня, когда летний воздух напитался жаром солнца и стал слишком густым для Хогвартса, а стены Малфой-мэнора — слишком душными, он просто взял Гарри за руку и аппарировал сюда. В свое детство. В место, где он когда-то прятался от отцовских лекций и бесконечных уроков этикета.
Гарри стянул через голову футболку, оставшись в одних джинсах. Деревянный пол был тёплым от солнца, и Гарри устроился на нём, прислонившись спиной к стене. Напротив было огромное окно — во всю стену, через которое в домик лился золотой свет. Солнечные зайчики танцевали на его голой коже, делая её почти светящейся.
Драко сел рядом, поджав под себя ноги. В руках у него была маленькая баночка с гуашью — нашлась в старом ящике, припрятанная между потёртыми книгами когда-то. Тонкая кисточка лежала там же.
— Что ты делаешь? — спросил Гарри, когда Драко обмакнул кисть в синюю краску.
— Рисую.
— На мне?
— А ты против? — Драко поднял бровь, но в серых глазах мелькнула неуверенность в собственном решении. — Могу стереть, если...
— Нет, — быстро сказал Гарри, и сам удивился тому, как прозвучал его голос. — продолжай.
Драко кивнул, пряча улыбку, и прикоснулся кисточкой к его плечу.
Краска оказалась прохладной. Гарри вздрогнул от неожиданности, но быстро привык. Он смотрел, как Драко сосредоточенно выводит первую линию — тонкую, изогнутую, что-то вроде стебля. Солнечный свет падал на его белые волосы, делая их почти золотыми, и Гарри вдруг подумал, что Драко красивый. Не в той высокомерной, холодной красоте, которую он показывал всем в Хогвартсе. А в этой — настоящей, тёплой, когда он кусает губу от усердия и его пальцы слегка дрожат.
— Если будешь пялиться, я перестану, — пробормотал Драко, не поднимая глаз.
— Я не пялюсь.
— Пялишься, Поттер. И у тебя уши краснеют.
Гарри закатил глаза, но улыбнулся. Он повернул голову и уставился в окно, позволяя Драко делать своё дело.
Кисточка скользила по его коже, оставляя за собой зелёные линии. Драко рисовал медленно, тщательно, иногда поправляя что-то, макая кисть в другой цвет — серебряный, который мерцал почти как настоящий. Гарри чувствовал лёгкое щекотание на плече, потом на груди, потом снова на плече. Кончики пальцев Драко касались его кожи, когда он поправлял край рисунка, и от этих прикосновений по позвоночнику пробегали мурашки.
— Что рисуешь? — тихо спросил Гарри, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее.
— Небо, — ответил Драко, и голос его звучал чуть хрипловато. — Твои плечи — как небо. Родинки напоминают мне звезды.
— Мои плечи небо..?
— Ты слишком много на них носишь, Поттер, — сказал Драко, и в голосе его мелькнуло что-то непривычно мягкое. — Я просто хочу дать тебе ощутить лёгкость, пока никто нас не видит.
Гарри замолчал. Он не знал, что сказать. Это было так непохоже на Драко — говорить такие вещи, смотреть на него так, будто он видел что-то большее, чем просто шрамы и усталость.
— Готово, — сказал Драко через несколько минут, откладывая кисточку.
Гарри опустил взгляд. Его левая сторона — от плеча до середины груди — была покрыта узорами. Зелёные ветви переплетались с серебряными звёздами, которые мерцали даже без магии. Каждая родинка была соединена с другой в целые созвездия. Цветы с тонкими лепестками тянулись к его шее, и всё это выглядело как живой, дышащий рисунок.
— Это... — Гарри не нашёл слов.
— Если скажешь «невероятно», я уйду, — сказал Драко, но голос его предательски дрогнул.
— Это невероятно, — выдохнул Гарри, поворачиваясь к нему. — Как ты... откуда у тебя это?
Драко пожал плечами, пряча глаза. Солнечный свет очерчивал его профиль, делая линию скул почти острой.
— Я рисую с детства, — признался он. — Отец не одобряет, конечно особо. Говорит, это не серьёзно. Но тут я мог делать что хочу. И я приходил сюда рисовать.
Гарри посмотрел на него. На этого мальчика, который вырос почти что в золотой клетке, который учился чаще всего прятать свои чувства, который, возможно, никогда не показывал эту часть себя никому.
— Спасибо, — сказал Гарри, и голос его был хриплым. — Что показал мне.
Драко поднял взгляд. В серых глазах плескалось что-то тёплое и почти испуганное одновременно.
— Ты не... не считаешь это странным?
— Драко. — Гарри взял его за руку — ту, которой он только что рисовал на его коже. — Ты только что нарисовал мне небо на плече. Я думаю, это самое красивое, что кто-либо делал для меня.
Драко моргнул. А затем, медленно, его губы растянулись в улыбке — настоящей, без насмешек и масок.
— Ты дурак, Поттер.
— да я знаю. — Гарри усмехнулся.
Они сидели на полу, прижавшись плечами друг к другу. Солнце медленно опускалось, окрашивая комнату в золотой и розовый. Рисунок на коже Гарри переливался в закатных лучах, и казалось, что они могли оставаться здесь вечно.
— Драко, — тихо сказал Гарри, когда солнце почти скрылось за горизонтом.
— Что?
— а ты можешь нарисовать что-нибудь ещё?
Драко повернул голову и посмотрел на него. В его глазах больше не было привычной колючести. Только тихое, почти уязвимое счастье.
— нарисовать еще? — переспросил он, и в голосе мелькнула едва заметная надежда.
— Ну да. Если хочешь.
Драко улыбнулся — светло, тепло, и Гарри понял, что запомнит эту улыбку навсегда.
— Да, — ответил он. — могу. Здесь точно могу.
И они остались сидеть там до самой ночи. Драко еще долго рассматривал плечи Гарри и искал на них созвездия, рассказывал про них. Дорисовал родинками форму звезд и впервые за все это время был по настоящему счастлив.
Драко впервые почувствовал себя самым живым человеком на этом свете.
И как ни странно именно рядом с Гарри.
Внезапно в голову мне пришла идея о рисовании на теле и пошло поехало
#drarry #fluff
❤6😍3🥰2