Одежды в секондах с развитием ресейл-платформ, конечно, поуменьшилось, но и мы пять лет не в носу ковырялись, знаете ли… Я не ушла с пустыми руками: пыльник песочного цвета хорош из-за длины и состава (хлопок с полиамидом), а тапки-блюхеры за 5€ - это моя альтернатива балеткам. Но стол с мраморной столешницей (она действительно из мрамора!) и стулья меня не отпускают. Я как раз давно ищу на кухню такие в венском стиле
«И всё-таки она вертится!» - это тоже про юбку от Tibi, но в этом что-то есть… у меня при ходьбе разрез то сбоку, то спереди, то сзади. Может это имеют ввиду, когда говорят, что в женщине должна быть загадка. А, она ещё электризуется, но это я уже придираюсь, ведь лучшее в ней - это французское кружево chantilly. Как вам образ?
ПыСы: кажется, что все мои сумки мог бы заменить этот мешок из эйчика)
ПыСы: кажется, что все мои сумки мог бы заменить этот мешок из эйчика)
Заменила наше кресло из тика на кожаное тоже из благотворительной лавки. Я в восторге: мягкое, роскошного цвета и фотогеничнее меня)
Нашла идеи использования салфеток, связанных крючком. Если их сшить в полотно, то можно использовать как материал для одежды, скатерти, раннера (узкая дорожка-скатерть посередине стола), накидку на мягкую мебель или как занавеску.
Возможно, вы уже знаете, что я неравнодушна к эмигрантской тематике. Вот и в контексте Второй мировой войны мне интересно читать, как эмигрантская Россия переживала войну и за войну на Родине. В прошлом году на День Победы я писала о Бунине, а сегодня предлагаю вспомнить Александра Вертинского.
Я думаю, что без биографических фактов было бы сложно поверить в отчаянность и масштаб личности человека, который, успешно прожив 25 лет в эмиграции, в 1943 году вернулся на Родину, лично прося о возвращении в письме Молотову.
Считаю, что немаловажным является тот факт, что в 1916 году Александр Вертинский сам работал санитаром на прифронтовом поезде (я очень хочу поделиться этой историей и опубликую ниже), сделал 35 000 перевязок солдатам и развлекал их песнями в ставшем позже знаменитым образе Пьеро.
Вот отрывок из автобиографической книги Вертинского:
С Днём Победы!
Источник: Александр Вертинский «Дорогой длинною…», Москва, издательство «Правда», 1991.
Я думаю, что без биографических фактов было бы сложно поверить в отчаянность и масштаб личности человека, который, успешно прожив 25 лет в эмиграции, в 1943 году вернулся на Родину, лично прося о возвращении в письме Молотову.
Считаю, что немаловажным является тот факт, что в 1916 году Александр Вертинский сам работал санитаром на прифронтовом поезде (я очень хочу поделиться этой историей и опубликую ниже), сделал 35 000 перевязок солдатам и развлекал их песнями в ставшем позже знаменитым образе Пьеро.
Вот отрывок из автобиографической книги Вертинского:
Встретившая Вертинского Россия была страной, одержавшей величайшую историческую победу. Но положение в ней в конце 40-х - начале 50-х годов оставалось очень трудным и суровым. Страна залечивала зияющие раны, заново отстраивала разрушенные города, люди жили тяжело, отказывая себе во многом. Одевались по необходимости скромно и серо. Защитный цвет доминировал: донашивались военные шинели и гимнастерки. Многие женщины во время войны расстались со своими мужьями и возлюбленными - иные навсегда, иные надолго; многие, превратившись из девочек в девушек, так и не дождались своих суженых, так и не назвались ни невестами, ни женами: юноши их поколения погибли. Из боли этих утрат, из тягот послевоенного быта рождалась острейшая потребность в лирике, в романтической поэзии, в красоте, в радости.
Вертинский в этот момент пришелся очень кстати. Многие его красивости, над которыми он сам уже иронизировал и посмеивался, воспринимались вполне всерьез. Кроме того, в песнях его отчетливо слышалась выстраданная долгой разлукой искренняя и до боли острая любовь к Родине. «Он заставлял нас, - вспоминал Иннокентий Смоктуновский, - заново прочувствовать красоту и величие русской речи, русского романса, русского духа. Преподать такое мог лишь человек, самозабвенно любящий. Сквозь мытарства и мишуру успеха на чужбине он свято пронес трепетность к своему Отечеству.
С Днём Победы!
Источник: Александр Вертинский «Дорогой длинною…», Москва, издательство «Правда», 1991.
Девочки, вижу комментарии. Наше дело малое, но тем и большое: помнить и передавать воспоминания следующим поколениям. А это история, которую выше обещала опубликовать. В ней Вертинский рассказывает о случае во время работы санитаром на поезде в ~1914 году (Первая мировая):
«Однажды ко мне в купе (вагоны были уже забиты до отказа) положили раненого полковника. Старший военный врач, командовавший погрузкой, сказал мне:
— Возьмите его. Я не хочу, чтобы он умер у меня на пункте. А вам все равно. Дальше Пскова он не дотянет. Сбросьте его по дороге.
— А что у него?
— Пуля около сердца. Не смогли вынуть — инструментов нет. Ясно? Он так или иначе умрет. Возьмите. А там — сбросите…
Не понравилось мне все это: как так — сбросить? Почему умрет? Как же так? Это же человеческая жизнь. И вот, едва поезд тронулся, я положил полковника на перевязочный стол. Наш единственный поездной врач Зайдис покрутил головой: ранение было замысловатое. Пуля, по-видимому, была на излете, вошла в верхнюю часть живота и, проделав ход к сердцу и не дойдя до него, остановилась. Входное отверстие — не больше замочной скважины, крови почти нет. Зайдис пощупал пульс, послушал дыхание, смазал запекшуюся ранку йодом и, еще раз покачав головой, велел наложить бинты.
— Как это? — вскинулся я.
— А так. Вынуть пулю мы не сумеем. Операции в поезде запрещены. И потом — я не хирург. Спасти полковника можно только в госпитале. Но до ближайшего мы доедем только завтра к вечеру. А до завтра он не доживет.
Зайдис вымыл руки и ушел из купе. А я смотрел на полковника и мучительно думал: что делать? И тут я вспомнил, что однажды меня посылали в Москву за инструментами. В магазине хирургических инструментов «Швабе» я взял все, что мне поручили купить, и вдобавок приобрел длинные тонкие щипцы, корнцанги. В списке их не было, но они мне понравились своим «декадентским» видом. Они были не только длинными, но и кривыми и заканчивались двумя поперечными иголочками.
Помню, когда я выложил купленный инструмент перед начальником поезда Никитой Толстым, увидев корнцанги, он спросил:
— А это зачем? Вот запишу на твой личный счет — будешь платить. Чтобы не своевольничал.
И вот теперь я вспомнил об этих «декадентских» щипцах. Была не была! Разбудив санитара Гасова (он до войны был мороженщиком), велел ему зажечь автоклав. Нашел корнцанги, прокипятил, положил в спирт, вернулся в купе. Гасов помогал мне. Было часа три ночи. Полковник был без сознания. Я разрезал повязку и стал осторожно вводить щипцы в ранку. Через какое-то время почувствовал, что концы щипцов наткнулись на какое-то препятствие. Пуля? Вагон трясло, меня шатало, но я уже научился работать одними кистями рук, ни на что не опираясь. Сердце колотилось как бешеное. Захватив «препятствие», я стал медленно вытягивать щипцы из тела полковника. Наконец вынул: пуля!
Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. За моей спиной стоял Зайдис. Он был белый как мел.
— За такие штучки отдают под военно-полевой суд, — сказал он дрожащим голосом.
Промыв рану, заложив в нее марлевую «турунду» и перебинтовав, я впрыснул полковнику камфару. К утру он пришел в себя. В Пскове мы его не сдали. Довезли до Москвы. Я был счастлив, как никогда в жизни!
В поезде была книга, в которую записывалась каждая перевязка. Я работал только на тяжелых. Легкие делали сестры. Когда я закончил свою службу на поезде, на моем счету было тридцать пять тысяч перевязок!
— Кто этот Брат Пьеро? — спросил Господь Бог, когда ему докладывали о делах человеческих.
— Да так… актер какой-то, — ответил дежурный ангел. — Бывший кокаинист.
Господь задумался.
— А настоящая как фамилия?
— Вертинский.
— Ну, раз он актер и тридцать пять тысяч перевязок сделал, помножьте все это на миллион и верните ему в аплодисментах.
С тех пор мне стали много аплодировать. И с тех пор я все боюсь, что уже исчерпал эти запасы аплодисментов или что они уже на исходе.
Шутки шутками, но работал я в самом деле как зверь…»
Источник: Александр Вертинский «Дорогой длинною…», Москва, издательство «Правда», 1991, 84-86 с.
«Однажды ко мне в купе (вагоны были уже забиты до отказа) положили раненого полковника. Старший военный врач, командовавший погрузкой, сказал мне:
— Возьмите его. Я не хочу, чтобы он умер у меня на пункте. А вам все равно. Дальше Пскова он не дотянет. Сбросьте его по дороге.
— А что у него?
— Пуля около сердца. Не смогли вынуть — инструментов нет. Ясно? Он так или иначе умрет. Возьмите. А там — сбросите…
Не понравилось мне все это: как так — сбросить? Почему умрет? Как же так? Это же человеческая жизнь. И вот, едва поезд тронулся, я положил полковника на перевязочный стол. Наш единственный поездной врач Зайдис покрутил головой: ранение было замысловатое. Пуля, по-видимому, была на излете, вошла в верхнюю часть живота и, проделав ход к сердцу и не дойдя до него, остановилась. Входное отверстие — не больше замочной скважины, крови почти нет. Зайдис пощупал пульс, послушал дыхание, смазал запекшуюся ранку йодом и, еще раз покачав головой, велел наложить бинты.
— Как это? — вскинулся я.
— А так. Вынуть пулю мы не сумеем. Операции в поезде запрещены. И потом — я не хирург. Спасти полковника можно только в госпитале. Но до ближайшего мы доедем только завтра к вечеру. А до завтра он не доживет.
Зайдис вымыл руки и ушел из купе. А я смотрел на полковника и мучительно думал: что делать? И тут я вспомнил, что однажды меня посылали в Москву за инструментами. В магазине хирургических инструментов «Швабе» я взял все, что мне поручили купить, и вдобавок приобрел длинные тонкие щипцы, корнцанги. В списке их не было, но они мне понравились своим «декадентским» видом. Они были не только длинными, но и кривыми и заканчивались двумя поперечными иголочками.
Помню, когда я выложил купленный инструмент перед начальником поезда Никитой Толстым, увидев корнцанги, он спросил:
— А это зачем? Вот запишу на твой личный счет — будешь платить. Чтобы не своевольничал.
И вот теперь я вспомнил об этих «декадентских» щипцах. Была не была! Разбудив санитара Гасова (он до войны был мороженщиком), велел ему зажечь автоклав. Нашел корнцанги, прокипятил, положил в спирт, вернулся в купе. Гасов помогал мне. Было часа три ночи. Полковник был без сознания. Я разрезал повязку и стал осторожно вводить щипцы в ранку. Через какое-то время почувствовал, что концы щипцов наткнулись на какое-то препятствие. Пуля? Вагон трясло, меня шатало, но я уже научился работать одними кистями рук, ни на что не опираясь. Сердце колотилось как бешеное. Захватив «препятствие», я стал медленно вытягивать щипцы из тела полковника. Наконец вынул: пуля!
Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. За моей спиной стоял Зайдис. Он был белый как мел.
— За такие штучки отдают под военно-полевой суд, — сказал он дрожащим голосом.
Промыв рану, заложив в нее марлевую «турунду» и перебинтовав, я впрыснул полковнику камфару. К утру он пришел в себя. В Пскове мы его не сдали. Довезли до Москвы. Я был счастлив, как никогда в жизни!
В поезде была книга, в которую записывалась каждая перевязка. Я работал только на тяжелых. Легкие делали сестры. Когда я закончил свою службу на поезде, на моем счету было тридцать пять тысяч перевязок!
— Кто этот Брат Пьеро? — спросил Господь Бог, когда ему докладывали о делах человеческих.
— Да так… актер какой-то, — ответил дежурный ангел. — Бывший кокаинист.
Господь задумался.
— А настоящая как фамилия?
— Вертинский.
— Ну, раз он актер и тридцать пять тысяч перевязок сделал, помножьте все это на миллион и верните ему в аплодисментах.
С тех пор мне стали много аплодировать. И с тех пор я все боюсь, что уже исчерпал эти запасы аплодисментов или что они уже на исходе.
Шутки шутками, но работал я в самом деле как зверь…»
Источник: Александр Вертинский «Дорогой длинною…», Москва, издательство «Правда», 1991, 84-86 с.