На фото — портреты японских строителей, снятые фотографом Мацудой Тадао.
Интересно, что некоторые элементы их рабочей одежды перекочевали и в моду. Среди них — никкапокка и дзикатаби.
Никкапокка — это свободные штаны, расширяющиеся от бедра и резко сужающиеся у щиколотки. Их крой уходит корнями в голландские бриджи (knickerbockers), но в Японии они были переосмыслены с учётом производственной практики: узкие щиколотки снижают риск зацепиться за оборудование, а объём ткани позволяет ощущать направление ветра — важная деталь при работе на высоте.
Вместе с ними носят дзикатаби — обувь с тонкой резиновой подошвой и раздвоенным носком. В отличие от тяжёлых ботинок, таби дают лучшее сцепление с поверхностью и позволяют точнее контролировать движения. Это удобно, особенно когда работа требует аккуратности и баланса.
Источники: tokyo weekender, nippon
#удивительноерядом
Интересно, что некоторые элементы их рабочей одежды перекочевали и в моду. Среди них — никкапокка и дзикатаби.
Никкапокка — это свободные штаны, расширяющиеся от бедра и резко сужающиеся у щиколотки. Их крой уходит корнями в голландские бриджи (knickerbockers), но в Японии они были переосмыслены с учётом производственной практики: узкие щиколотки снижают риск зацепиться за оборудование, а объём ткани позволяет ощущать направление ветра — важная деталь при работе на высоте.
Вместе с ними носят дзикатаби — обувь с тонкой резиновой подошвой и раздвоенным носком. В отличие от тяжёлых ботинок, таби дают лучшее сцепление с поверхностью и позволяют точнее контролировать движения. Это удобно, особенно когда работа требует аккуратности и баланса.
Источники: tokyo weekender, nippon
#удивительноерядом
На видео — отрывок из фильма «Martin Margiela: In His Own Words» (2019), в котором дизайнер вспоминает поездку в Токио и уличных рабочих в тканевой обуви с раздвоенным носком. Этот образ вдохновил его на создание кожаных полусапожек на каблуке в стиле таби.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Буду искать майский выпуск HTSI (How To Spend It) от Financial Times, гостевым редактором которого стала Фиби Файло. Мне кажется, она одна из важных фигур в модной индустрии на сегодня, которая, к тому же, избегает публичности.
На обложке — художница Андреа Фрейзер в костюме и очках из коллекции Файло, снятая Талией Четрит, которая также работала над кампанией для её бренда.
В номере представлены люди, которыми восхищается Фиби: режиссёрка Мати Диоп, писатель Дейан Суджич, кураторка Койо Куо, галеристка Моника Манзутто и художница Тьюсдэй Гринидж. Никого не знаю, а очень интересно.
Понравилась цитата из письма Фиби Файло в качестве редактора (о том, что чувствовать себя хорошо — это не только о мышлении, но и о внешнем виде):
На обложке — художница Андреа Фрейзер в костюме и очках из коллекции Файло, снятая Талией Четрит, которая также работала над кампанией для её бренда.
В номере представлены люди, которыми восхищается Фиби: режиссёрка Мати Диоп, писатель Дейан Суджич, кураторка Койо Куо, галеристка Моника Манзутто и художница Тьюсдэй Гринидж. Никого не знаю, а очень интересно.
Понравилась цитата из письма Фиби Файло в качестве редактора (о том, что чувствовать себя хорошо — это не только о мышлении, но и о внешнем виде):
Feeling good is about thinking as well as looking.
Периодически наступаю на этот винтажный плащ, пришлось надеть каблуки. И впервые отгладила его, даже если это незаметно)
#селфстайлинг
#селфстайлинг
Кому Бродский подарил два плаща, купленных в Венеции?
«…Из чего вытекает, что в Венеции двуногие сходят с ума, покупая и меняя наряды по причинам не вполне практическим; их подначивает сам город. Все мы таим всевозможные тревоги относительно изъянов нашей внешности и несовершенства наших черт. Все, что в этом городе видишь на каждом шагу, повороте, в перспективе и тупике, усугубляет твою озабоченность и комплексы. Вот почему люди, только попав сюда - в первую очередь женщины, но мужчины тоже,- оголтело атакуют прилавки. Окружающая красота такова, что почти сразу возникает по-звериному смутное желание не отставать, держаться на уровне. Это не имеет ничего общего с тщеславием или с естественным здесь избытком зеркал, из которых главное - сама вода. Дело просто в том, что город дает двуногим представление о внешнем превосходстве, которого нет в их природных берлогах, в привычной им среде. Вот почему здесь нарасхват меха, наравне с замшей, шелком, льном, хлопком, любой тканью. Дома человек растерянно глядит на покупки, прекрасно понимая, что в родных местах щеголять ими негде, не рискуя шокировать сограждан. Приходится им увядать в гардеробе или переходить к родным помоложе. Я, скажем, помню, как купил здесь несколько вещей - само собой, в кредит,- которые потом надеть не было ни духа, ни охоты. В том числе два плаща, один горчичный, другой светлого хаки. Теперь они украшают плечи лучшего танцовщика мира и лучшего поэта английского языка, хоть и ростом и возрастом оба от меня отличаются. Это все - действие здешних видов и перспектив, ибо в этом городе человек - скорее силуэт, чем набор неповторимых черт, а силуэт поддается исправлению. Толкают к щегольству и мраморные кружева, мозаики, капители, карнизы, рельефы, лепнина, обитаемые и необитаемые ниши, статуи святые и снятые, девы, ангелы, херувимы, кариатиды, фронтоны, балконы, оголенные икры балконных балясин, сами окна, готические и мавританские. Ибо это город для глаз; остальные чувства играют еле слышную вторую скрипку. Одного того, как оттенки и ритм местных фасадов заискивают перед изменчивой мастью и узором волн, хватит, чтобы ринуться за модным шарфом, галстуком и чем угодно; чтобы даже холостяка-ветерана приклеить к витрине с броскими нарядами, не говоря уже о лакированных и замшевых туфлях, раскиданных, точно лодки всех видов по Лагуне. Ваш глаз как-то догадывается, что все эти вещи выкроены из той же ткани, что и виды снаружи, и не обращает внимания на свидетельство ярлыков. И в конечном счете глаз не так уж неправ, хотя бы потому, что здесь у всего общая цель - быть замеченным. А в счете самом окончательном, этот город есть настоящий триумф хордовых, поскольку глаза, наш единственный сырой, рыбоподобный орган, здесь в самом деле купаются: они мечутся, разбегаются, закатываются, шныряют. Их голый студень с атавистической негой покоится на отраженных палаццо, «шпильках», гондолах и т. д., опознавая самих себя в стихии, вынесшей отражения на поверхность бытия»
И. Бродский, Набережная неисцелимых (1989)
«…Из чего вытекает, что в Венеции двуногие сходят с ума, покупая и меняя наряды по причинам не вполне практическим; их подначивает сам город. Все мы таим всевозможные тревоги относительно изъянов нашей внешности и несовершенства наших черт. Все, что в этом городе видишь на каждом шагу, повороте, в перспективе и тупике, усугубляет твою озабоченность и комплексы. Вот почему люди, только попав сюда - в первую очередь женщины, но мужчины тоже,- оголтело атакуют прилавки. Окружающая красота такова, что почти сразу возникает по-звериному смутное желание не отставать, держаться на уровне. Это не имеет ничего общего с тщеславием или с естественным здесь избытком зеркал, из которых главное - сама вода. Дело просто в том, что город дает двуногим представление о внешнем превосходстве, которого нет в их природных берлогах, в привычной им среде. Вот почему здесь нарасхват меха, наравне с замшей, шелком, льном, хлопком, любой тканью. Дома человек растерянно глядит на покупки, прекрасно понимая, что в родных местах щеголять ими негде, не рискуя шокировать сограждан. Приходится им увядать в гардеробе или переходить к родным помоложе. Я, скажем, помню, как купил здесь несколько вещей - само собой, в кредит,- которые потом надеть не было ни духа, ни охоты. В том числе два плаща, один горчичный, другой светлого хаки. Теперь они украшают плечи лучшего танцовщика мира и лучшего поэта английского языка, хоть и ростом и возрастом оба от меня отличаются. Это все - действие здешних видов и перспектив, ибо в этом городе человек - скорее силуэт, чем набор неповторимых черт, а силуэт поддается исправлению. Толкают к щегольству и мраморные кружева, мозаики, капители, карнизы, рельефы, лепнина, обитаемые и необитаемые ниши, статуи святые и снятые, девы, ангелы, херувимы, кариатиды, фронтоны, балконы, оголенные икры балконных балясин, сами окна, готические и мавританские. Ибо это город для глаз; остальные чувства играют еле слышную вторую скрипку. Одного того, как оттенки и ритм местных фасадов заискивают перед изменчивой мастью и узором волн, хватит, чтобы ринуться за модным шарфом, галстуком и чем угодно; чтобы даже холостяка-ветерана приклеить к витрине с броскими нарядами, не говоря уже о лакированных и замшевых туфлях, раскиданных, точно лодки всех видов по Лагуне. Ваш глаз как-то догадывается, что все эти вещи выкроены из той же ткани, что и виды снаружи, и не обращает внимания на свидетельство ярлыков. И в конечном счете глаз не так уж неправ, хотя бы потому, что здесь у всего общая цель - быть замеченным. А в счете самом окончательном, этот город есть настоящий триумф хордовых, поскольку глаза, наш единственный сырой, рыбоподобный орган, здесь в самом деле купаются: они мечутся, разбегаются, закатываются, шныряют. Их голый студень с атавистической негой покоится на отраженных палаццо, «шпильках», гондолах и т. д., опознавая самих себя в стихии, вынесшей отражения на поверхность бытия»
И. Бродский, Набережная неисцелимых (1989)
Попробовала диверсифицировать контент и записала видео на иностранном языке, чтобы публиковать в других соцсетях. Но понимаю, что телеграм это уже такой островок безопасности для меня, и здесь должна сказать спасибо всем, кто нашелся, кто поддерживает и смотрит. Потому что иногда думаю: лучше бы книжки читала, а не вот это вот всё)
Иван Бунин: победа, пережитая вдали от Родины
Победа во Второй мировой войне была завоёвана на фронтах. Но и вдали от Родины жили те, кто вёл невидимую борьбу.
Иван Алексеевич Бунин (Нобелевский лауреат по литературе, эмигрант первой волны), живя во Франции, был убеждённым антифашистом. Несмотря на голод и лишения, он принципиально не печатался при нацистской власти, а в своём доме в Грассе укрывал евреев. Он остро переживал за судьбу России.
Старшая сотрудница музея Бунина в Орле пишет:
«В своём кабинете Бунин повесил карты Советского Союза. На них писатель отмечал путь продвижения советских войск. Дневники Ивана Алексеевича этих лет стали отчасти и хроникой военных событий, и отражением его душевного состояния».
Здесь собраны записи за 1939–1945 годы.
В дневнике от 12 августа 1941 года он записал: «Вести с русских фронтов продолжаю вырезывать и собирать».
Есть сведения, что в письме Николаю Дмитриевичу Телешову (~июнь 1941 года), Бунин признавался: «Я сед, сух, но ещё ядовит. Очень хочу домой».
По окончанию войны, Бунин с женой навсегда покинули Грасс и вернулись в Париж.
Юргенева Нина в «Вопросах литературы» (1969) пишет:
Н. Рощин в «Письмах к канадским друзьям» вспоминает случай в Русском театре в Париже. Во время антракта молодой подполковник Советской военной миссии, оказавшись рядом с Буниным, сказал:
«Кажется, я имею честь сидеть рядом с Иваном Алексеевичем Буниным?»
На что писатель, встав с юношеской стремительностью, ответил:
«А я имею ещё большую честь сидеть рядом с офицером нашей великой армии».
С Днём Победы!
Победа во Второй мировой войне была завоёвана на фронтах. Но и вдали от Родины жили те, кто вёл невидимую борьбу.
Иван Алексеевич Бунин (Нобелевский лауреат по литературе, эмигрант первой волны), живя во Франции, был убеждённым антифашистом. Несмотря на голод и лишения, он принципиально не печатался при нацистской власти, а в своём доме в Грассе укрывал евреев. Он остро переживал за судьбу России.
Старшая сотрудница музея Бунина в Орле пишет:
«В своём кабинете Бунин повесил карты Советского Союза. На них писатель отмечал путь продвижения советских войск. Дневники Ивана Алексеевича этих лет стали отчасти и хроникой военных событий, и отражением его душевного состояния».
Здесь собраны записи за 1939–1945 годы.
В дневнике от 12 августа 1941 года он записал: «Вести с русских фронтов продолжаю вырезывать и собирать».
Есть сведения, что в письме Николаю Дмитриевичу Телешову (~июнь 1941 года), Бунин признавался: «Я сед, сух, но ещё ядовит. Очень хочу домой».
По окончанию войны, Бунин с женой навсегда покинули Грасс и вернулись в Париж.
Юргенева Нина в «Вопросах литературы» (1969) пишет:
Н. Рощин в «Письмах к канадским друзьям» вспоминает случай в Русском театре в Париже. Во время антракта молодой подполковник Советской военной миссии, оказавшись рядом с Буниным, сказал:
«Кажется, я имею честь сидеть рядом с Иваном Алексеевичем Буниным?»
На что писатель, встав с юношеской стремительностью, ответил:
«А я имею ещё большую честь сидеть рядом с офицером нашей великой армии».
С Днём Победы!
Люблю лён и не боюсь мятости. И оказалось, что у пиджака ещё и шёлковая подкладка: ни холодно, ни жарко!
#селфстайлинг
#селфстайлинг
Искала на ресейл клоги от scholl, модель pescura (как-то примеряла и это очень удобно) и нагуглила уже новую модель pescura gringo - очень на любителя, но мне понравилось!
В галерее инста (@elytsgallery) я и ещё 3700 зрителей в месяц тренируем насмотренность, пока не надоест. Но больше фото в хайлайтс.