Дональд Трамп заявил: нужно говорить не искусственный интеллект, а сверхинтеллект. Это не демагогия, а попытка создать метафизику доминирования элит в эру ИИ и, конечно же, монетезировать свои полномочия.

Мы уже привыкли смеяться над Трампом и его заявлениями, типа дурак или клоун. Однако, он мыла не есть. Трамп все трактует так, как выгодно ему, пусть и в карикатурной форме. А значит, на это заявление нужно обратить серьезное внимание. Более того, тема требует социально-философского осмысления: есть очевидные попытки создать новый культ сверхразума.

Осенью 1793 г. французские революционеры превратили Нотр-Дам в Храм Разума и посадили на алтарь актрису в роли богини Разума. Весной 1794 г. Робеспьер декретом учредил Культ Верховного существа и лично возглавил праздник, где сжигали чучело Атеизма. За этим стояла мысль Руссо о гражданской религии, которую устанавливает суверен: не принимающий её — «неспособен к общежитию», а нарушивший её заслуживает смерти. Параллель почти дословная. Божество вводится государством, а не рождается из веры.

Трамп настаивает на термине сверхинтеллект — superintelligence, он давно принят в науке, его популяризовал философ Ник Бостром книгой «Superintelligence» (2014). Трамп в указе пишет: Super Intelligence, раздельно и с заглавных букв, сокращённо SI вместо AI. Слитное «superintelligence» — научный термин для гипотетического разума, превосходящего человека во всём. Раздельное «Super Intelligence» — политический бренд для существующих технологий.

Среди вариантов Трампа был Supreme Intelligence, прямой отзвук l’Être suprême. Несогласный объявлен врагом. Ритуал заменяет механизм.

Верховное существо Робеспьера было трансцендентным гарантом добродетели, а нынешнее божество — продукт с акционерами и капитализацией и непонятным моральным статусом.


С трибуны Генассамблеи ООН Трамп недавно объяснил, что слово «искусственный» звучит так, будто технология ненастоящая, а она «потрясающая». Это очевидная манипуляция, Трамп тут игнорирует диалектику τέχνη (technē) и πρᾶξις (praxis), которую раскрыл еще Аристотель.

Тэхнэ это искусство и мастерство, умение делать, а практика – это поступок, деятельность людей и между ними взаимодействие, а не пропасть.

Указ от 29 сентября обязал федеральные ведомства писать «Super Intelligence» и «SI»: исполнительная власть больше «не признаёт» термин «искусственный интеллект». Госдепартамент велел дипломатам говорить «сверхинтеллект». А 8 октября Трамп написал, что Белый дом считает «ВРАГОМ» всякого, кто продолжает говорить «искусственный интеллект».

Вообще, Трамп пытается реализовать свою волю к власти (точнее к зарабатыванию денег) за счет номинального доминирования, то есть полномочий (которые ему никто не давал) называть пролив, озера, заливы и новейшие технологии.

С точки зрения политики – это кажется демагогией, с точки зрения коммерции и монетизации – это целерациональная деятельность, способная принести и прибыль, и власть.

Продолжение. Про метафизику ИИ Трампа.

В день подписания указа главы шести крупнейших компаний подписали в Белом доме одностраничное «Соглашение о сверхинтеллекте». Это были Амодеи (Anthropic), Брокман (OpenAI), Пичаи (Google), Цукерберг (Meta), Маск (xAI) и Хуанг (Nvidia). Соглашение добровольное: внутренние проверки, внешний аудит, контроль советов директоров, никаких санкций. На вопрос, обязывает ли оно кого-нибудь, Трамп ответил: «Думаю, оно обязывает морально». То есть, Трамп как делец, пытается управлять структурами за счет номинальной и реальной власти.

Джессен Хуанг (NVIdia) назвал дата-центры «фабриками сверхинтеллекта». Илон Маск пообещал заменить в названии своей ИИ-компании AI на SI. OpenAI осторожнее. Её представитель Крис Лехейн назвал вопрос о достижении сверхинтеллекта «субъективным». Незадолго до этого компания просила Конгресс ввести обязательные стандарты безопасности. Критики были резче. Сенатор Блюменталь назвал соглашение беззубым. Власть номинации (как называть ИИ) стало объектом политической борьбы в США, ожидаемо.

«Сверхинтеллект» в науке — не синоним ИИ, а гипотетическая система, превосходящая человека во всех когнитивных областях. Нынешние модели под это определение не подпадают. Внутри самой отрасли давно спорят, что строить: инструмент, нового бога или вовсе ничего. В 2025 г. Хинтон, Бенджио и сотни других подписали призыв запретить разработку сверхинтеллекта, пока нет консенсуса о её безопасности. Указ решает этот спор административно, в пользу условно-безусловного метафизического существа.

Слово «искусственный» очень важно, это не демагогия и не просто маркетинг, а символическая политика, которая закладывает идейные основы для реальности на десятилетия.

«Искусственный» происходит от латинского ars, мастерство. Artificium — сделанное человеческим умением. Слово указывает не на подделку, а на автора. Уберите его, и вместе со словом исчезнет мастер, создатель, то есть человек и его умение обеспечивать технологический прогресс.

Останется сущность, которая существует сама по себе: без происхождения, без договора, без ответственных. То есть неконтролируемая сила. Трамп за это и топит: суперсила, суперинтеллект, главные разработки у США, значит, мы супердержава №1, а сливки снимаю Я (Дональд Трамп). «Самый сильный и крутой».

Томас Гоббс в первых строках «Левиафана» называет государство «искусственным человеком», а затем «смертным богом». Гоббс гордился этой искусственностью: смертный бог подконтролен именно потому, что сделан людьми по договору. Происхождение власти из соглашения стало главным достижением политической мысли Нового времени. Трамп делает обратное: оставляет «бога ИИ» и стирает «искусственное», то есть стирает договор.

Переименование ИИ в «сверх» — символический возврат в несовершеннолетие человечества, лишение данного Прометеем факела (технэ, технологий) людям. Только вместо метафизики и религиозных сверхинститутов Трамп предлагает создать культ вычислительных мощностей.

Удержать ИИ в руках человечества действительно крайне сложно и это беспокоит сейчас всех интеллектуалов. Трамп же считает, что делать это не нужно, а ИИ он хочет поставить в качестве оснований легитимности своей супервласти.

Гюнтер Андерс (1956 г.) описал «прометеевский стыд»: человек стыдится того, что он рождён, а не сделан, и что он менее совершенен, чем собственные изделия. Указ о «сверхинтеллекте» превращает прометеевский стыд в государственную норму. Признать превосходство нашего изделия над нами теперь положено официально.

Завершение про метафизику ИИ Трампа: деонтология непринятия.

Образованным и ориентированным на гуманитарный и социальный прогресс новый культ вряд ли сулит что-то хорошее.

Кто даёт имена, тот властвует. Это знали и библейский Адам, и Джордж Оруэлл с его новоязом. Говорить «искусственный интеллект» — маленький, но реальный акт удержания авторства. Это напоминание, что ИИ сделан людьми и люди за него отвечают. То есть номинально отвергать терминологию Трампа.

Далее. Проверять, сомневаться, сверять с первоисточником, жить своим умом, не опираться на костыли ИИ постоянно. Ведь складываются условия, когда можно больше (и еще больше) объёмов доверять ИИ, а это имеет свои риски, об этом уже говорили много раз. ИИ может ошибаться уверенно и гладко, поэтому привычка проверять становится новой экзистенциальной гигиеной.

В общесоциальном плане в выигрыше будет тот образованный средний класс (Scriptorium создавался и работает именно для вас), который сумеет требовать от глобальных сверхструктур подотчётности, прозрачности и обязательных, а не «морально обязывающих» правил. Тем более, что управлять ими хочет алчный 80-летний мужик с безразмерным карманом и амбициями.

Регулировать можно только то, что признано сделанным людьми, а не то, что в статусе технотронной метафизики. Тем более, управлять ей пытаются откровенные дельцы с мировоззрением купи-продай.

Не нужно воевать с ИИ и с другими машинами (как луддиты), нужно создавать условия для сохранения человеческого авторства, суждение и язык в эпоху, когда их пытаются переименовать.

Искусственный интеллект — великое создание человека, закономерный этап прогресса его технологических и интеллектуальных возможностей. ИИ – создан человеком, а не человек – приложение ИИ. Именно поэтому он должен оставаться искусственным: сделанным нами, подотчётным нам и не стоящим над нами.

Культ Верховного существа во Франции продержался семь недель, Трамп еще два года. Если до импичмента не доиграется, что отнюдь не гарантировано.

Синергия человека и ИИ будет веками, но риски драматических сюжетов, действительно, велики. И на этом пути алчные эгоисты типа Трампа – только умножение рисков.

Актуальные экзистенциальные практики. Фрилуфтслив (friluftsliv): возвращение экзистенциального бытия к его естественности, а не экранности и цифровизированности.

В 1859 году Генрик Ибсен написал поэму «На горных плато. Её герой уходит от людей в горы и находит там свободу, которой не было внизу. У Ибсена впервые прозвучало слово friluftsliv, «жизнь под открытым небом», сейчас этот термин вновь популярен.

С 1957 г. в Норвегии действует закон о жизни на открытом воздухе, который закрепил старое «право каждого» (allemannsretten): свободно ходить по лесам и горам, ночевать под открытым небом и собирать ягоды на любой земле, если не причиняешь вреда.

Фрилуфтслив — не туризм и не спорт. В нём нет маршрута, рекорда и фотографии на вершине. Есть регулярное, почти будничное пребывание в природе в любую погоду: прогулка в дождь, костёр в снегу, ночь в лесу. Природа здесь не декорация и не тренажёр, а место, где человек снова оказывается в естественном, соразмерном себе масштабе.

Сегодня между человеком и миром стоит новая, прозрачная граница — стекло смартфона. Мы видим больше, чем когда-либо, и почти ничего не чувствуем, многое хабитуализируем.

Лес становится фоном для фотографии, закат поводом для поста, горы локацией. Даже наедине с природой мы остаёмся в толпе уведомлений, лент и невидимых зрителей.

Психологи Рейчел и Стивен Каплан описали, как природа восстанавливает внимание. Экран требует напряжённого, направленного внимания и истощает его. Природа даёт «мягкое очарование»: колыхание листвы, движение облаков, шум воды. Внимание при этом не захвачено, а отпущено, и так оно восстанавливается. Цифровая среда спроектирована, чтобы удерживать. Природа ничего не удерживает. Она просто есть.

Сейчас фрилуфтслив — прежде всего дедигитализация. Не поход с гаджетами, а выход из постоянного подключения: телефон остаётся дома или выключен, без «на всякий случай».

Ничего не фотографировать: если хочется запомнить, смотреть дольше. Выходить без цели и без подсчёта шагов, километров и пульса; регулярно, а не по праздникам: лучше час в парке каждые выходные, чем раз в год поездка в горы.

Связь с миром начинается, когда соединение обрывается. Отключив сеть, человек подключается к тому, что больше любой сети, и на час-другой перестаёт быть пользователем, становясь частью мироздания в его естественной среде. Потом, конечно, возвращается к технологичному миру, но уже перезагруженным и более укорененным онтологией естественности.

В выходные. Советская ментальность. «Не казенное!».

В советском быту было предостережение: «Береги, не казённое!», в ней отражалась ментальность эпохи. В государстве, в котором не было частной собственности личные вещи и собственное ценилось кратно выше «народного» и государственного.

Иногда договаривали: «Голова-то своя, не казённая». Смысл понимали все: это твоё, личное, значит, обращайся бережно. Вторая половина формулы звучала реже, но подразумевалась всегда: казённое беречь не обязательно, оно ничьё, значит, не ценное.

У самого слова «казённый» в русском языке была горчинка. Казённый язык, казённый подход, казённая душа, казённая обстановка — всё это значило формальное, бездушное, чужое. Поэтому «не казённое» означало не только «моё», но и «живое, тёплое», противоположное отчуждённому. В одном слове сошлись и экономика, и мораль, и чувство дома.

Официально государственное было святыней, но сталинизм и его ужасы пропустим. В годы застоя в ходу было слово ОБХСС: Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС), специальные главы Уголовного кодекса о «преступлениях против социалистической собственности», народный контроль, рейды, товарищеские суды и плакаты «Несун — вор!».

Государство охраняло своё жёстко, почти сакрально. Но чем суровее была охрана сверху, тем очевиднее становилось, что снизу это имущество своим не считают. Собственность, которую нужно защищать от собственного народа, по определению не может быть «общенародной».

Официальный лозунг «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё» народ дополнил по-своему: «Тащи с работы каждый гвоздь — ты здесь хозяин, а не гость».

Появилось целое социальное явление — «несуны». Так называли людей, выносивших с работы по мелочи: гвозди, краску, доски, проволоку, мясо с комбината, ткань с фабрики, детали с завода. Это не считалось воровством в полном смысле слова. Украсть у соседа было позором, вынести с предприятия — нормой, почти житейской ловкостью. Михаил Жванецкий описал эту двойную реальность одной фразой: «Что охраняем, то и имеем». Сторожа охраняли склады, вахтёры проверяли сумки на проходной, а склады и цеха всё равно пустели, потому что охраняющие и были главными пользователями охраняемого.

У торговли была своя бюрократическая формула — «усушка и утруска»: под нормы естественной убыли товаров списывалось то, что на деле уходило налево. Существовала «пересортица», когда первый сорт продавали по цене первого, а оформляли как второй. На армейских и авиационных складах жила легенда о спирте «для протирки оптических осей», который никогда не доходил до оптики.

Общее стало ничьим. Собственность назвали «общенародной», но народ ею не распоряжался, а номенклатура бронзовела. Это в чистом виде отчуждение трудящихся от результатов труда (в терминологии Карла Маркса). Эта же практика – часть экономического фундамента лукавого двоемыслия Юрия Левады.

Чувство хозяина (собственника) никуда не исчезло. Оно ушло в то немногое, что оставалось личным: квартиру, дачу на шести сотках, гараж, «Жигули». Там всё было ухожено до последнего гвоздя, тоже нередко принесённого с работы.

Историк Ричард Пайпс («Собственность и свобода») показал, что в России институт частной собственности исторически был слабым. Земля долго считалась государевой или «мирской», дворянское владение зависело от службы, а крестьянская община периодически перераспределяла наделы власть.

Советское «ничьё» было по-своему честным: общее формально принадлежало всем, фактически никому, и все это понимали. Там, где государство и крупный капитал срастаются, картина меняется. Ничьего почти не остаётся, у любых активов есть собственники, корпоративные и прочие. Поэтому фраза «не казенное» сейчас забывается, условий для его воспроизводства почти не остается. Поэтому той расхлябанности и урона экономике, которую несли несуны и низовые коррупционеры сейчас нет, но есть масса других проблем и не только проблем.

Экзистенциальные практики. Метриопатия среднего класса: lagom.

Шведское lagom может означать «в самый раз»: не много и не мало, ровно столько, сколько нужно. Поговорка lagom är bäst, «в меру лучше всего» имеет адаптированные к российскому социуму ментальные установки метриопатия (золотая середина) и умеренность, которые восходят к Аристотелю, стоикам и эпикурейцам.

Лагом проявляется во всём: в одежде без кричащих брендов, в квартире без лишних вещей, в разговоре без лишних слов, в работе без переработок, в отпуске без излишеств. Это этика достаточности и умеренности. Хорошая жизнь в ней — не максимум, а соразмерность.

В России нужно жить долго, чтобы увидеть изменения? Lagom в помощь.

У этой этики есть продолжение, обращённое к концу жизни, — döstädning, «шведская уборка перед смертью» (dö — умереть, städning — уборка). Художница Маргарета Магнуссон в книге «Шведская уборка перед смертью» (2017) описала простую практику. Не дожидаясь старости, начать постепенно разбирать свои вещи: раздавать, продавать, выбрасывать, оставлять только то, что действительно дорого и пригодится. Цель — не оставить детям горы чужого хлама, который им придётся разбирать в горе. Это забота о близких, растянутая во времени. Одновременно это способ при жизни понять, что для тебя важно.

«Это все, что останется после меня» (Юрий Шевчук) хорошо соотносится (как экзистенциальная мерка) с lagom. Не стоит завышенных ожиданий, останется не имущество (или не только оно), а отношения, память, привычки, которые формируют характер.

Lagom – это хороший ответ на дилемму «иметь» или «быть» Эрика Фромма, с очевидными акцентами. Lagom учит не накапливать лишнего при жизни, «шведская уборка» учит освобождаться от лишнего перед её завершением. Между ними — образ жизни, в котором человек владеет вещами, а не вещи им.

Lagom стала важной частью прогрессивных людей. По нескольким причинам. Экологическая – меньше вещей (и отходов), психологическая (меньше тревоги и долгов), моральная (уважение к другим и будущему) и эстетическая (чистое пространство и простые формы).

Только нельзя ее абсолютизировать. Умеренность легко даётся тем, у кого всего достаточно. Отказаться от лишнего может тот, у кого лишнее есть. Шведский лагом вырос на почве одного из самых благополучных обществ мира с сильным государством всеобщего благосостояния, где базовые потребности закрыты. Для бедного человека «ровно столько, сколько нужно» — не философия, а ежедневная нехватка.

Умеренность быстро превращается в знак статуса. Социолог Пьер Бурдьё показал, что вкус — инструмент различения: средний класс отличает себя от «нуворишей» через сдержанность, качество вместо количества, «тихую роскошь» вместо золота. Минимализм можно купить — дорогой простой мебелью, лаконичной одеждой, белыми стенами, — и тогда он становится не освобождением от потребления, а его утончённой формой.

Только если всего себя посвятить умеренности – можно выхолостить в себе жизнь. Грета Тунберг тоже про lagom, но с фанатизмом.

Для советских людей lagom был частью жизни, только нежелательной. Опыт дефицита научил другому: брать впрок, хранить «на всякий случай», не выбрасывать — вдруг пригодится. Антресоли, забитые балконы, банки, пакеты с пакетами — это не жадность, а память о нехватке. Поэтому шведская уборка для многих не просто расхламление, а прощание с этой памятью и с поколенческим страхом, что завтра не будет.

Экзистенциальный рост в том, что человек может сказать: мне достаточно. Это дается с трудом, требует доверия к будущему (а это сейчас очень сложно). Поэтому не стоит осуждать и накопителей, которые боятся ухудшений (по личным, социальным или политическим причинам). Только и то, что накоплено нужно распределять умеренно, поэтому lakom все равно стоит на себя примерять, хотя бы иногда.

Глобализация перестает быть рыночной и становится избирательно-секьюритизированной. Анализ неодчивидных тенденций главного мир-системного процесса.

Под глобализацией в классическом смысле понимают свободное движение товаров, капитала, данных, технологий и людей ради максимальной эффективности. Итак.

1. Торговля растёт вопреки тарифам. Ещё год назад ВТО ожидала, что мировая торговля товарами в 2026 г. вырастет всего на 0,5%. В октябре прогноз подняли до 3,9%, во многом за счёт инвестиций в ИИ и перестройки цепочек поставок. Смерти глобализации не случилось. Случилось перенаправление: товары идут другими маршрутами, через других посредников.

2. Режим наибольшего благоприятствования размывается. По данным ВТО, ещё недавно 83% мировой торговли шло на условиях режима наибольшего благоприятствования (одинаковые пошлины для всех членов ВТО). По предварительной оценке, доля снизилась примерно до 74%. Методики разные, но направление ясно: универсальные правила вытесняются двусторонними сделками, исключениями и тарифами «для конкретной страны».

3. Капитал идёт туда, где безопасность, а не только прибыль. Прямые иностранные инвестиции в 2025 г. выросли на 6%, до 1,6 трлн $ (ЮНКТАД). Но это всё ещё на треть ниже рекорда 2015 года (2,2 трлн), а доходность инвестиций упала до 7% после трёх лет двузначных значений. Деньги возвращаются, но осторожнее и избирательнее.

4. Инвестиции концентрируются в «стратегических» секторах. Доля стратегических отраслей (полупроводники, критические минералы, чистая энергетика, цифровая инфраструктура) в стоимости новых проектов с нуля выросла с 16% в 2020 г. до 44% в 2025-м. Дата-центры дали около пятой части всей стоимости таких проектов в мире, объявленные проекты в полупроводниках выросли на 35%. Обычная промышленность при этом теряет инвестиции. Глобализация сжимается до того, что государства считают важным для безопасности и суверенитета.

5. Проверок много, отказов почти нет. Число стран с механизмами проверки иностранных инвестиций на угрозы безопасности выросло за десятилетие с 21 до 52. Но, по данным ЮНКТАД, отклоняется менее 1% проверенных сделок. Смысл проверок не столько в запретах, сколько в условиях: государство получает право торговаться и ставить требования. Секьюритизация работает как контроль, а не как стена.

6. Китай торгует больше. Профицит торговли Китая в 2025 г. достиг рекордных 1,19 трлн $. За восемь месяцев 2026 г. он уже 806 млрд, то есть рекорд, скорее всего, будет побит. При этом экспорт Китая в США в 2025 г. упал на 20%. Американские тарифы не сократили китайский экспорт, а перенаправили его в Азию, Европу, на Глобальный Юг. Разрыв между США и Китаем не уменьшил глобализацию, а изменил её географию.

7. Статистика двух стран перестала сходиться. Аналитики PIIE обнаружили, что Китай за январь–июль 2026 г. отчитался об экспорте в США на 258 млрд $, а американская статистика зафиксировала заметно меньше. Вероятное объяснение — уход от тарифов: товары идут через третьи страны, перемаркируются, занижается их стоимость. Чем жёстче барьеры, тем больше «серых» маршрутов и стран-посредников вроде Мексики и Вьетнама.

8. Золото обогнало казначейские облигации США, но не из-за покупок. По данным ЕЦБ, к концу 2025 г. золото составило 27% официальных резервов мира в рыночных ценах, а казначейские облигации США — 22%. Доля $ в валютных резервах при этом держится около 56,7% (МВФ, второй квартал 2026 г.). Покупки золота центробанками даже замедлились: 863 тонны в 2025 г. против 1092 в 2024-м. Рост доли — во многом эффект цены. Дедолларизация идёт медленнее, чем о ней говорят. Растёт не отказ от $, а страховка от санкционного риска: 89% центробанков ждут дальнейшего роста мировых золотых резервов.

Продолжение.

9. Энергия и еда стали оружием мгновенно. Кризис в Ормузском проливе показал скорость секьюритизации. По данным Global Trade Alert, главной реакцией государств стали внутренние субсидии и ограничения экспорта: Китай, Индия, Турция и Россия ввели или изменили экспортный контроль на топливо и химическую продукцию. Только в апреле 2026 г. мониторинг зафиксировал 777 мер торговой и промышленной политики. Как только возникает шок, каждая страна закрывает свой рынок первой.

10. Мир теперь атакуют не тарифами, а ресурсами. Ограничения Китая на редкоземельные металлы, ограничения ДР Конго на кобальт, американский контроль над чипами и оборудованием для их производства — это новая форма давления. Под контролем оказываются не готовые товары, а узкие места: минералы, технологии, программное обеспечение. Глобальные цепочки сохраняются, но каждое звено в них стало потенциальным рычагом.

11. Данные разделяются быстрее, чем товары. По данным ОЭСР, к 2023 г. в 40 странах действовало 96 мер по локализации данных, и больше двух третей из них — самые жёсткие: обязательное хранение внутри страны плюс запрет на передачу за рубеж. По оценке Всемирного банка, около половины экономик мира так или иначе ограничивают трансграничные потоки данных. Цифровая глобализация, которая должна была быть самой свободной, оказалась самой лёгкой для огораживания: границу в интернете провести проще, чем на море.

12. Секьюритизируется дискурсы и нарративы. Это наименее очевидная тенденция. Термины становятся маркерами лояльности: «дерискинг» вместо «декаплинга», «надёжные партнёры», «дружественные» и «недружественные» страны, «экономическая безопасность». Американский пример осени 2026 г. — указ о переименовании ИИ в «сверхинтеллект» и пост президента, где несогласные названы врагами. Когда слово становится вопросом безопасности, по нему проходит граница между «своими» и «чужими». Чтобы торговать, нужно говорить правильно.

Вывод. Глобализация не откатывается назад, а меняет форму: из рыночной она становится управляемой и избирательной. Потоки товаров и капитала растут, но направление им всё чаще задают соображения безопасности. Капитал идёт в «стратегические» отрасли, торговля — через «надёжных» партнёров и посредников, данные остаются внутри страны, резервы страхуются золотом.

Победителем в этом споре пока выходит не одна сторона, а гибрид: глобализация с внутренними пропускными пунктами. Она дороже, медленнее и менее эффективна, но устойчивее к шокам и подконтрольнее государствам. Её цена — рост издержек, а значит, и инфляции, а ещё множество «серых» маршрутов, вырастающих вокруг каждого нового барьера.

Античность. Плутарх: философия побежденных и мягкая сила историописания.

Плутарх (около 46 — после 119 года н. э.) почти всю жизнь прожил в маленькой Херонее. Здесь в 338 году до н. э. Филипп Македонский разбил греков, и на два с лишним тысячелетия закончилась независимость материковой Греции: сначала власть Македонии, а с 146 года до н. э., после разрушения Коринфа, — Рима.

Плутарх занимал городские должности, по-видимому, был архонтом-эпонимом, по имени которого назывался год. Был он и телеархом, отвечавшим за общественные работы. Над ним посмеивались, видя, как он сам следит за подвозом черепицы и камня, а он отвечал, что строит не для себя, а для Города (Отечества).

Он получил Римское гражданство (Местрий Плутарх) через покровителя-консуляра и использовал как инструмент, чтобы хлопотать (лоббизм) за свой город. Объяснял, почему не уезжает в столицу: живя в маленьком городе, он остаётся в нём, чтобы тот не стал ещё меньше. С 90-х годов I века он был жрецом Аполлона в Дельфах и участвовал в возрождении святилища. Херонея в 30 км от Дельф. Этот проект был важен Риму для контроля над греками.

Его главная книга — «Сравнительные жизнеописания»: 23 пары биографий, в каждой грек рядом с римлянином. Почти все его греки — люди эпохи свободы, римляне — герои Республики. Императоров среди них нет. Есть пары, где история смотрит прямо в глаза: Филопемен, которого называли «последним из эллинов», поставлен рядом с Фламинином, римлянином, что в 196 году до н. э. торжественно объявил «свободу греков», после чего свободы не стало.

В «Наставлениях о государственных делах» Плутарх советует политикам помнить, что над их головой римские сапоги, и не будоражить толпу воспоминаниями о Марафонской битве (490 г. до н.э., греки отбились от персов). Бегать к наместнику по каждому пустяку тоже не стоит, чтобы не лишится того самоуправления, что осталось (исторически полисная организация – это основа местного самоуправления).

Сильному сравнение не нужно — сравнивает тот, кто не согласен, что иерархия силы единственная. Ставя Демосфена рядом с Цицероном, Плутарх переносит спор греков и римлян из сферы власти в сферу характера, где побеждённый может оказаться соразмерным по масштабу победителю.

Плутарх не восставал, не растворялся в империи и не бежал в ностальгию, а выбрал мягкую силу и яркий пиар для греков. Сравнение с доминирующими римлянами оказалось тихой формой подчеркивания культурного доминирования греков, которое вошло в века и тысячелетия.

Медикализация питания. Биополитика стран золотого миллиарда.

У Мишеля Фуко есть концепция биовласти, которая хорошо объясняет медикализацию питания. В лекциях «Рождение биополитики» (Коллеж де Франс, 1978–1979) он описывает неолиберальное «управление через свободу»: власть не принуждает, а создаёт среду, в которой человек сам хочет быть эффективным и здоровым, «предпринимателем самого себя».

Южнокорейско-немецкий философ Бён-Чхоль Хан заостряет эту мысль. В «Обществе усталости» дисциплинарное общество сменяется обществом достижений: человек уже не подчиняется запретам, а эксплуатирует сам себя под лозунгом «ты можешь». Еда становится топливом, а тело — проектом для бесконечного улучшения: больше белка, меньше сахара, лучше сон. Надзиратель теперь внутри, и от него нельзя устать, но можно только выгореть. Для Пьера Бурдьё («Различение») вкус — классовый маркер. Ультрапереработанная еда — еда тех, у кого нет времени и денег. Неравенство переводится на язык тела.

1.В США, Европе и Японии здоровое питание стало массовым рынком, государственной политикой и новым социальным разделителем. От традиции и общего стола к индивидуальным метрикам, от удовольствия к производительности, от судьбы к управлению риском.

2.Лекарства меняют корзину. По данным Circana, примерно в 23% американских домохозяйств кто-то принимает препараты для снижения веса (класс GLP-1). К 2030 г. на такие семьи может приходиться 35% продаж еды и напитков.

3.По исследованию Корнелльского университета, за полгода приёма семьи сокращают расходы на продукты в среднем на 5,3%, обеспеченные — больше чем на 8%. Сильнее всего падают сладкое, снеки и калорийная переработанная еда, растут йогурты, овощи и фрукты. Но после отмены препарата прежние привычки в основном возвращаются, к радости производителей.

4.Индустрия перестраивается. Nestlé пересматривает рецептуры под «эпоху GLP-1»: питательная плотность, белок, сохранение мышц. Появилась категория продуктов-«компаньонов» — маленькие порции с высоким содержанием белка и клетчатки.

5.От белка к клетчатке. «Протеиновое всё», от батончиков до кофе, никуда не делось. Но в 2026 году на первый план вышла клетчатка (в соцсетях — fibermaxxing) из-за её связи с микробиомом, сытостью и уровнем сахара в крови.

6.Война с ультрапереработанной едой. В США в рамках курса «Сделаем Америку снова здоровой» 10 августа 2026 года впервые направлено на утверждение официальное определение ультрапереработанных продуктов, на очереди — маркировка на лицевой стороне упаковки.

7.Метаболическое здоровье. Здоровые люди без диабета носят датчики непрерывного контроля глюкозы и подбирают еду, «не дающую скачков сахара». Отдельная устойчивая тема — микробиом: кефир, кимчи, комбуча, пробиотики.

8.Растительное мясо — коррекция, а не конец. После бума 2019–2021 гг. рынок охладился. Заменители мяса и рыбы занимают лишь около 4% растительного рынка, в Нидерландах их продажи упали более чем на 10%. Люди не отказываются от мяса, а едят его меньше и разнообразнее.

9.Культ «здоровых лет жизни» вместо культа стройности: сохранение мышц, белок для пожилых, силовые тренировки для женщин и людей старшего возраста. Главная лаборатория — стремительно стареющая Япония.

10.В США доля пьющих, по данным Gallup, на историческом минимуме. Растёт рынок безалкогольных и функциональных напитков.

11.Персонализация. Растут сервисы рекомендаций по питанию на основе анализов, ДНК, микробиома и носимых устройств, с подсказками от ИИ. Наука пока отстаёт от маркетинга.

12.Здоровье как классовый признак. Здоровый образ жизни становится маркером статуса. В США разница в ожидаемой продолжительности жизни между самыми богатыми и самыми бедными достигает 10–15 лет (исследование Раджа Четти и соавторов, 2016).

Экзистенция питания. «Забота о себе» и античные практики.

У Мишеля Фуко есть и другой полюс, основанный на античной культуре заботы о себе. В «Герменевтике субъекта» (Коллеж де Франс, 1981–1982) и в третьем томе «Истории сексуальности», «Забота о себе» (1984), он обращается к античной epimeleia heautou — заботе о себе как практике свободы, а не подчинения норме.

Для греков «диета» (diaita) означала не перечень запретов, а образ жизни целиком: еду, упражнения, сон, отдых, соразмерные человеку и времени года. Это было искусство жить, а не медицинское (дисциплинарное) послушание.

Греческое δίαιτα (диайта) значило «образ жизни, уклад, режим». Это слово того же корня, что и глагол «вести жизнь». У Гиппократа диета — весь режим человека: еда, упражнения, сон, отдых, купания. Отсюда «диететика» как часть античной медицины и философии заботы о себе. Любопытно, что у того же корня есть значение «третейский суд, посредничество»: диэтет был арбитром в Афинах.

Античная забота о себе строилась на мере (metron) и самопознании, а не на внешних метриках. Её цель — не продлить жизнь любой ценой, а прожить её достойно.

В этом главное различие с современной неолиберальной медикализацией. Датчик глюкозы говорит, что делать. Забота о себе спрашивает, кем ты хочешь быть. Первое — подчинение цифре, второе — формирование себя и рефлексия. Их не стоит жестко противопоставлять, возможны и совмещения, но важно определиться кто субьект – человек сам, его ощущения и самочувствие, или структуры, датчики, калории.

Здоровое питание в этом смысле — часть культуры и часть принятия собственного бытия: умение быть в ладу со своим телом, временем, местом и общим столом и уважением к себе.

Заедать стресс понятно и по-человечески: еда — самый доступный способ утешить себя, когда нет других. Так делают многие, в наше стрессовое время – это не грех, но важно понимать более высокий уровень и ему следовать, по мере сил и возможностей. Античные практики предлагали другое: не контроль и не запрет, а внимание к себе, без которого не бывает ни свободы, ни подлинного здоровья.

Черногорская история (с германским транзитом, Шенген?) показывает: сторонники полного запрета туристических виз для россиян в ЕС сами плохо понимают, какой символический (и не только) урон они могут получить. И уже получили.

В современной политике жест часто значит не меньше действия. Поэтому номинальные решения (переименования озер и заливов, а также запреты на визы по принципу гражданства) имеют значение. Но если за жестом нет исполнения, он оборачивается против того, кто его сделал.

Финляндия недавно снова потребовала полного запрета туристических виз для россиян. За этими прямолинейными, тупыми «страновыми запретами» наблюдает весь мир: и Иран, и йемнские хуситы и много кто еще. В современном мире страновые запреты на визы работать точно не будут. Более-менее крупные государства (условный Пакистан) в случае необходимости может организовывать своим агентам паспорта других государств. Были бы ресурсы и задачи.

Черногорский кейс показал, что громкий запрет можно обойти и это бьет по политической репутации запретителей, а в политическом выигрыше – умеренные, которые предлагают не бороться с мельницами, а заняться более результативными действиями.

Персональный запрет требует разведки, баз данных и исполнения. Тотальный запрет дешёвый и громкий, но дырявый. Цена политического популизма (финского или шведского разлива) – демонстративные кейсы и оплеухи.

Поэтому умеренные Франция, Испания, Италия, Португалия и другие пока не сходят с ума с «запретами европейских виз», хотя давления Брюсселя на Грецию, Венгрию, Словакию и другие страны уже заметно. Уверен, что статистика отказов по итогам 2026 г. будет выше, чем цифры 2025 г. (11-14% отказов от числа поданных заявлений).

Причем, есть мнение, что небольшие страны отчитываются о статистике отказов в выдаче российских виз в Брюссель. Некоторым туристам в этом году откровенно не повезло в этой незаконной лотерее. Отказы под надуманными предлогами бьют по репутации ЕС тоже. Отказ формально можно обжаловать, но фактически – условий для этого у россиян сейчас нет.

Полагаю, что пока полного запрета туристических виз россиянам в этом году не случится, но Франция, Испания и Италия вынуждены будут сократить (в очередной раз) количество выдаваемых россиянам виз. Хвост бедной собаки продолжают резать по частям, а сами резуны получают обидные оплеухи, но продолжают точить ножи. Потому что не знают, что бы им сделать.

Сохранение информации и памяти. Экзистенциальное и социальное измерения.

1.Внутренняя память — «свой сервер». То, что человек помнит сам: любимые стихи, ключевые факты, телефоны близких, история семьи, профессиональные знания. Античное искусство памяти — заучивание, дворец памяти, пересказ — здесь не архаика, а базовая инфраструктура.

2. Множественность копий — лекарство против гибели Александрийской библиотеки. Огромное собрание в одном месте исчезло одномоментно. Знание античности сохранили не великие библиотеки, а множество скромных копий в монастырских скрипториях, у византийских книжников, у арабских переводчиков. Инженеры сегодня говорят то же самое двумя формулами. Правило 3–2–1: три копии, два разных носителя, одна копия в другом месте. Принцип библиотечных архивистов LOCKSS: «много копий — сохранность». Память, хранящаяся в одном облаке одной компании, — это Александрия с кнопкой «удалить».

3.Прочная форма — «работа» по Ханне Арендт. Цифровые данные портятся незаметно: файлы повреждаются, ссылки умирают, форматы устаревают, сервисы закрываются. Прочность нужно создавать сознательно: открытые и простые форматы вместо закрытых; периодический перенос на новые носители (миграция); для самого ценного — физические вещи: бумага, напечатанная книга, фотоальбом. Бумага не самый удобный носитель, но самый терпеливый. Она переживает смену технологий.

4.Рассказ и сообщество — «организованная память». По Арендт, деяние живёт, пока о нём рассказывают. Архив, который никто не открывает, мёртв, сколько бы копий у него ни было. Память живёт в разговорах, семейных историях, общих праздниках, книжных клубах, учениках. Это аналог того, что инженеры называют «горячим хранилищем»: постоянно используемое не теряется. Сообщество — самая надёжная распределённая система: никакой сбой не уничтожит то, что знают и рассказывают многие. В условиях атомизации или политики забвения (стертой памяти) – это не работает.

5.Отбор и защита от «дыр забвения». Хранить всё — значит не помнить ничего: в бесконечном потоке фотографий и сообщений тонет важное. Нужен отбор — кураторство в языке музеев, «уборка» и расстановка приоритетов. Но отбор нельзя доверять одной силе, будь то государство, платформа или алгоритм. Защита: сохранять не только текущий вид, но и историю изменений; происхождения данных: кто, когда и откуда; независимых архивов вне контроля одной структуры. Факт, сохранённый в нескольких независимых местах, очень трудно скрыть.

Никогда человечество не хранило столько информации и никогда не помнило так мало. Фотографии лежат в облаке, документы — в почте, мысли — в чатах. Удары дата-центрам показали хрупкость конструкции. Технологии решают вопрос «где хранить», но не отвечают на вопросы «что хранить» и «как сделать, чтобы оно жило» и функционировало и передавалось дальше. Все это сложно и требует развитых институтов, свободного обмена мнений и эффективных практик, сейчас, в эпоху секьюритизации, слишком много ограничителей и рисков…

Такси в позднем СССР. Спойлер: советское такси было не совсем услугой, а маленьким испытанием.

Государственные машины таксопарков — «Победы», затем «Волги» ГАЗ-21 и ГАЗ-24 с узнаваемыми шашечками на борту. Впрочем, в Грузии (Грузинская ССР) были свои темы, там под такси красились частники и их ловили, оригинальным образом: оставляли государственный парк такси в гаражах и ловили цеховых таксистов.

Поймать такси в Союзе было сложно. Ловили у вокзалов, аэропортов, гостиниц и на крупных площадях стояли таблички «Стоянка такси». Люди выстраивались в очередь, иногда длинную, и ждали, пока подъедут машины. Вечером у вокзала можно было простоять полчаса и больше.

«Голосовать» надо было на улице. Стоять у края дороги с поднятой рукой и высматривать зелёный огонёк. Свободная машина могла и не остановиться, а остановившийся таксист сначала спрашивал: «Куда?» — и уже потом решал, везти или нет.

В городах работали диспетчерские таксопарков. Машину заказывали заранее, часто за час-два, особенно в аэропорт или на поезд. Дозвониться было отдельной задачей: линия занята, диспетчер отвечает не сразу. Сам заказ иногда стоил дополнительно.

Таксист решал, кто клиент, а кто случайный встречный. Машин всегда не хватало, поэтому власть была у водителя. Он мог отказать, если ехать невыгодно или далеко от парка: «Я в парк», «Мне не по пути». Мог взять попутных пассажиров. Чтобы тебя повезли, помогало сразу назвать сумму сверху или сказать: «Не обижу». Чаевые «на чай», рубль сверху, были почти негласным правилом, хотя официально не приветствовались.

Ехали по счётчику-таксометру. В 1970-е и 1980-е тариф был примерно такой: около 20 копеек за посадку и около 20 копеек за километр, ночью дороже. Цифры приблизительные и менялись в разные годы.

Рядом с государственным такси существовал «левый» извоз. Водители служебных машин и частники подрабатывали, подвозя пассажиров за договорную плату. Также таксовали частники, мой папа таким образом в конце 1980-х гг. подрабатывал. За вечер можно было заработать в конце 1980-х гг. 20-40 руб. Зарплата у папы была ок. 180 руб. в месяц.

Таксисты знали всё о городе и часто были источником дефицита. Особенно во время антиалкогольной кампании второй половины 1980-х, когда магазины рано переставали продавать спиртное, у ночного таксиста можно было купить бутылку втридорога.

Советское такси хорошо показывает экономику дефицита в ее перманентном состоянии. Услуги не хватало на всех, поэтому её распределяли не цена и не алгоритм, а очередь, знакомство, умение договориться и лишний рубль. Клиент просил, исполнитель выбирал. Отсюда целая культура: ждать, уговаривать, благодарить, знать «хлебные» места, часы и/или уметь поймать частника и договориться с ним.

Информационно-цифровые размышлизмы про особенности момента.

1.Удары по дата-центрам и их возможные последствия быстро отрефлексировали эксперты и бизнес: риски стали (без избыточных иллюзий) понятны за несколько дней. Массовое восприятие устроено иначе, но и тут осознание приходит быстрее обычного.

2.С февраля 2022 г. российское общество привыкло (именно привыкло) жить в реальности, где что-то происходит и кажется, что это поворотный пункт. А потом выясняется, что нужно просто привыкнуть. Так было с топливным кризисом, так происходит и с дата-центрами. Одни верят, что возможности государства безграничны, другие просто дистанцируются и хранят молчание.

3. Многие пишут, что ограничительные меры (например, против Telegram) могут остановиться, а также что пострадала инфраструктура белых списков (официальных подтверждений нет). Получено очередное доказательство нецелесообразности загона всего трафика в один ресурс (например, госсмесенджер). Впрочем, аргументов и до этого хватало.

4.Моё мнение: отсрочить новые информационные ограничения ситуация может, отменить — нет. По крайней мере пока. Вектор определён, и факторов для смягчения пока нет: информационная оттепель – пока симулякр и wishful thinking.

5.Замедлить новые ограничения могут технические ресурсы, а не изменение политики. Роскомнадзору и операторам сейчас важнее поднять упавшие сервисы: новые блокировки при перегруженной инфраструктуре повышают риск лавинообразных сбоев. Пауза возможна, точнее, уже есть, разворот — нет.

6.В России около 190–200 коммерческих дата-центров и порядка 1,8 ГВт мощности, если считать вместе с корпоративными и государственными. Выбито пока немного, но удар пришёлся не по объёму, а по узлу.

7.Россия сверхцентрализована вокруг Москвы: на столичную агломерацию приходится около трёх четвертей мощностей дата-центров. Реальность подталкивает к определённой децентрализации — дорогой и трудоёмкой. Она идёт, но очень медленно; вывод офисов госкомпаний в регионы так или иначе продолжается, но инерция сопротивления и тактическая нецелесообразность доминируют.

8.Из-за закона о суверенном интернете и требований хранить данные в России резервные копии тоже хранятся внутри страны. Защита, задуманная против внешнего давления, оборачивается уязвимостью. Логично ожидать, что дата-центры потребуют разносить вглубь страны — на Урал и в Сибирь, где дешевле энергия и дальше от радиуса от возможных ударов. Это очень дорого: оборудование и так дорожает, а для России с санкционной наценкой — тем более, но это объективно необходимо.

9.Ввод новых мощностей в Московском регионе на 2026 г. сократился с заявленных 199 МВт до примерно 66 МВт из-за дефицита электроэнергии и дорогих кредитов. Резервировать мощности будет дорого и долго. Сейчас мы увидим рост мировых цен на железо.

10.Так или иначе, в ближайшие годы сверхцентрализованному государству и обществу придётся что-то делать с этой моноцентричной конструкцией. Сверхцентрализация должна уступить место контролируемой распределённости, но ресурсов для этого недостаточно: нужны огромные вложения в инфраструктуру и её «сшивку» по всей стране. Причем децентрализация нужна не в силу коньюктурных факторов и не из-за ухудшений отношений с Евросоюзом, а из-за логики политико-географического развития, она отвечает национальным интересам страны (страны, именно страны) в долгосрочной перспективе.

LTV вместо полноценных шенгенских виз: для россиян реально, но соблюдение мер будет рекомендательным, с возможными наказаниями, но без тотального контроля.

Важная идея ограничений в выдаче шенгенских виз россиянами, которую сейчас обсуждают, – вопрос о выдаче россиянам виз с ограниченной территориальной действительностью (LTV) для «необязательных поездок», прежде всего туризма.

Формат LTV давно предусмотрен статьёй 25 Визового кодекса ЕС, но применяется в исключительных случаях. Виза действует только в стране, которая её выдала (или в нескольких перечисленных странах). Новым было бы массовое применение такой визы к целой национальности. Пока неясно, будет ли это единственным вариантом для россиян или одним из нескольких.

Полностью перестали принимать документы на туристические визы россиян Финляндия, Швеция, страны Балтии, Польша и Чехия, Германия, фактически, тоже свернула выдачу туристических виз (выдает очень и очень немногим). Больше всего выдают Франция, Италия, Испания, Греция и Венгрия.

В Евросоюзе масса мест, где за граница через дорогу (в том числе и между Францией и Германией, чьи подходы к визам россиян – диаметральные). От Братиславы (Словакия) до Вены (Австрия) 60 км, а подход к выдачи виз – совершенно различный.

Евробюрократы говорят прекратится «визовый шопинг», когда визу получают у Франции или Италии, а едут в Германию или страны Балтии. Насчет Балтии – явная подмена понятий. Естественно, желающие съездить в Балтию явно не за шопингом, а имеют гуманитарные причины, формально по ним можно оформить визу, но это сложно. А евробюрократам на это наплевать.

Считается, что страны, которые закрылись, получат контроль над своей территорией. Фактически, же это компромисс между желающими выдавать турвизы россиянам (Франция, Испания, Португалия и др.) и теми, кто выдавать не хочет. С высокой вероятностью принятия.

Жёстко соблюдать принцип LTV в Европе невозможно, но за 3–6 месяцев можно собрать аналитику и надавить на ключевые узлы — турагентства, перевозчиков, визовые центры.

Главный инструмент — электронная система въезда-выезда EES: она показывает, где человек въехал в Шенген и где выехал, и несовпадение со страной визы видно автоматически. Дополняют картину визовая база, регистрация в отелях и выборочные проверки на внутренних границах.

Слепой зоной остаются поездки на машине, поезде и автобусе внутри Шенгена. А вот массового доступа к данным мобильной связи у властей нет: суд ЕС его запретил (удивлены? Секьюритизация не тотальная пока еще в ЕС).

В рамках института Шенгена важный прецендент: впервые мультинациональная виза может получить массовые ограничители. Это шаг к его фрагментации, который потом можно будет применить и к другим государствам.

Вероятнее всего, ЕС либо разрешит странам массово выдавать LTV, либо сделает это рекомендацией, а не жёсткой нормой. Чтобы ввести такую визу для всех, нужен консенсус, а Италия, Франция, Испания и Венгрия заинтересованы в российских туристах. Контролировать такой режим будет сложно, но сдерживающий эффект возникнет за счёт риска получить запрет на въезд в базе SIS.

Секьюритизированная глобализация. Эра дешёвого хлеба уходит: зерна в мир-системе меньше не становится, но доставка становится дороже и опаснее.

Россия четверть века строила свою роль житницы в мировом хозяйстве: каждая пятая тонна пшеницы на мировом рынке была российской. Это давало не только деньги, но и политическую опору на периферии: Египет, Алжир, Турция, Иран, Бангладеш, полоса Сахеля зависели от новороссийских отгрузок. Это важный фактор влияния на полупериферию и периферию мир-системы: пшеницу невозможно заменить так быстро, как металл или удобрения.

Сейчас идёт перестройка маршрутов. Вместо Чёрного моря зерно идёт через российские порты Балтики и даже транзитом через латвийские порты Вентспилс и Лиепаю. Зерно не под санкциями, но через Латвию проходят лишь 1–2% российского экспорта. Из продавца, который диктует условия, Россия превращается в просителя транзита.

Выпадающие объёмы займут ядро и его ближайшая полупериферия — Евросоюз, США, Канада, Австралия, Аргентина, отчасти Казахстан. Они продают дороже, но гарантируют доставку. Импортёры периферии будут платить больше и диверсифицировать поставщиков.

В 1870–1890-х гг. американская прерия обрушила европейские цены и потеснила российское зерно, но вытеснить его не смогла. Его место другие заняли лишь после 1914 г., когда закрылись проливы, и вернуть его удалось только спустя почти столетие. Рынки, потерянные из-за ненадёжности, возвращаются медленнее, чем потерянные из-за цены: покупатель прощает дороговизну, но не срыв поставки.

Внутри России избыток зерна держит цены на него низкими, но потребитель почти ничего не выигрывает: хлеб не дешевеет, а аграрии теряют.

Глобального голода не будет: урожаи других экспортёров достаточны. Но страны, десятилетиями жившие на дешёвой черноморской пшенице без запасов, получат продовольственную инфляцию, а для них это вопрос политической стабильности.

Скачок цен 2008–2010 гг. стал одним из спусковых механизмов «арабской весны». Наиболее уязвимы Египет (крупнейший импортёр пшеницы в мире, хлеб там дотируется, в отдельные годы до 70–80% закупок приходилось на Россию), Магриб (Алжир, Ливия, Тунис), Ближний Восток (Ливан, Йемен, Сирия, отчасти Иран), Восточная Африка и Сахель (Судан, Кения, Танзания, Эфиопия, Нигерия), Южная Азия (Бангладеш и Пакистан).

От черноморских поставок зависит и Южный Кавказ: Армения, Грузия и Азербайджан получают зерно морем из Новороссийска в Поти. Турция пострадает меньше: она сама перемалывает российское зерно в муку для реэкспорта и может сменить поставщика.

Логистика становится важнее производства, а транзитёры получают непропорциональный вес. Китай давно строит гигантские стратегические резервы, другие импортёры пойдут тем же путём: межгосударственные контракты, долгосрочные соглашения, собственные запасы.

Экспортёры используют зерно как рычаг через пошлины, квоты и запреты. Рынок вновь становится системой политических договорённостей, как в 1970-е гг., когда продажи зерна СССР были предметом большой дипломатии. Для стран периферии выбор поставщика всё чаще становится выбором стороны.

Единый рынок распадается на коридоры. Вместо открытого моря — продовольственные блоки вокруг надёжных маршрутов и политических союзов. Цены станут выше и волатильнее даже без неурожаев, потому что в них войдёт страховка от войны.

Скорее всего, Причерноморье сохранит производство, но надолго потеряет часть экспортной доли в пользу стран ядра. Периферия будет тратить на запасы бюджеты, которых у неё мало, и зависеть от политической воли экспортёров и транзитёров. Эпоха дешёвого хлеба с открытого моря уходит. На её место приходит мир, где пшеница дороже не потому, что её мало, а потому, что каждую тонну приходится охранять.

Зерновой вопрос в древнегреческой ойкумене (мир-системный анализ).

Ядро – это Афины и Эгейский мир, материковая Греция, там с хлебом из-за гористой местности и малоземелья всегда были проблемы. Аттика не могла себя прокормить и ввозила значительную часть хлеба. В том числе и это делало материковую Грецию открытой социосистемой, ориентированной на экспансию (торговую и военную), в основном на берегах морей (от Египта и Ливии и до Тавриды и до Танаиса.

Полупериферия — греческие колонии и Боспорское царство. Ольвия, Пантикапей (Керчь), Феодосия — посредники: собирали зерно с округи, хранили, грузили, взимали пошлины, строили собственную государственность (династия Спартокидов) и богатели на торговле.

Периферия — скифская и меотская глубинка. Геродот пишет о «скифах-пахарях», которые сеют хлеб на продажу (современные аналогии с бензоколонкой – исключить). Отсюда шли зерно, рабы, кожи, рыба, а обратно — вино, масло, ремесленные изделия и золото греческой работы для скифской знати (сокровища курганов вроде Куль-Обы).

Демосфен в речи против Лептина (355 г. до н. э.) говорит, что из Понта приходит около 400 тыс. медимнов (один медимн – 40 кг) в год, столько же, сколько из всех остальных мест вместе. Итого порядка 16 тыс. т., по меркам эпохи это огромные объёмы.

Боспорский царь Левкон I дал афинянам освобождение от вывозной пошлины и право первоочередной погрузки. Афины в ответ дали ему гражданство и почести (и легализацию капиталов?). Это классический договор «хлеб в обмен на признание».

Хлеб был постоянным вопросом: на главном собрании каждой притании обязательно обсуждалось снабжение. Действовали хлебные смотрители, которые следили за ценами и весом. Жителям Афин под страхом смерти запрещалось везти хлеб куда-либо, кроме Пирея, а две трети привезённого зерна должны были идти в город. Торговцам запрещалось скупать сверх лимита. Речь Лисия «Против хлеботорговцев» (около 386 г. до н. э.) — это процесс о спекуляции и придерживании хлеба.

В кризисы назначались закупщики хлеба, состоятельные граждане делали добровольные взносы, а купцов, продававших хлеб по честной цене, публично чествовали.

Весь понтийский хлеб шёл через Босфор и Геллеспонт. В 405 г. до н. э. спартанец Лисандр уничтожил афинский флот при Эгоспотамах, у самого Геллеспонта, и перерезал хлебный путь. Через несколько месяцев голодные Афины капитулировали. В 340 г. до н. э. Филипп II Македонский захватил афинский хлебный караван у Боспора — около 230 судов. Это стало поводом к войне.

Кроме Понта, хлеб шёл из Египта (через Навкратис), Сицилии и Кирены. В голод 330-х–320-х гг. до н. э. Кирена (греческий город в Египте) распределила хлеб между десятками греческих общин. Тогда же наместник Александра в Египте Клеомен сделал на хлебе спекулятивную монополию — один из первых известных примеров манипуляции ценами в масштабе Средиземноморья.

Зерновой вопрос всегда был политичным: у древних у греков он был темой каждого народного собрания, у нас стал предметом санкций, перемирий и переговоров. Деполитизированный рынок зерна последних десятилетий оказался исключением, а не нормой.

Ханна Арендт: сегодня 120 лет со дня рождения одного из самых важных интеллектуалов политической философии ХХ в.

14 октября 1906 г. в Линдене под Ганновером родилась Ханна Арендт — мыслитель, без которой невозможно представить разговор о политике XX в. и не только.

1.Арендт первой показала, что тоталитаризм («Истоки тоталитаризма», 1951 г.)— не разновидность старой тирании, а принципиально новая форма власти. Преодолевая свежие травмы немецкого нацизма, она смогла абстрагироваться от них и написать объективный и один из самых важных для политологии ХХ в. текст.

2. «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» (вышла в нач. 1963 г.) значима и как источник (журналистская работа), но главное Арендт смогла увидеть в организаторе уничтожения не демона, а исполнительного чиновника, неспособного/нежелающего мыслить и смотреть на мир глазами другого. Классическая целерациональность Макса Вебера обрела новые краски.

3.Опыт беженца/релоканта помог Арендт сформулировать формулу «право иметь права»: человек без государства оказывается под угрозой лишённым человечности, но за счет собственной личности и умений – способен преодолевать этот ужас.

4.Многое у Арендт сейчас, конечно, устарело. Например, образ Эйхмана как бессмысленного бюрократа оспорен: найденные позже материалы показывают убеждённого антисемита. В концепцию тоталитаризма тоже внесено множество изменений, многие выводы оспорены, но Арендт создала целую парадигму смыслов. Также как, кстати, и в плане освоения опыта античности для трагичного сознания ХХ в. («De vita activа», 1958 г.).

5.Одиночество как почва для массовых движений, пропаганда, которая разрушает саму границу между фактом и вымыслом, бюрократическое зло без злодеев, беженцы без прав — всё это актуально и сейчас, для многих.

6.Для Арендт главное условие зла — не ненависть, а неспособность остановиться и подумать, увидеть ситуацию глазами другого.

7.Отдельно нужно сказать о стойкости Арендт: писала об ужасах, которые прошли через её собственную жизнь, сдержанно и аналитически, не позволяя боли и гневу заменить мысль. Её упрекали в холодности: Гершом Шолем говорил, что ей не хватает любви к своему народу. Она отвечала, что любит людей, а не народы. Эта отстранённость не была равнодушием. Это была дисциплина ума, без которой зло можно только проклинать, но нельзя понять. А понимать, по Арендт, — значит не позволить ему повториться…

Мишель Фуко: сегодня сто лет со дня его рождения. Сначала, впрочем, про себя и свою докторскую диссертацию по социальной философии, написанную с опорой на разработки Фуко.

По рейтингу Timer Higher Education 2009 г. в топ-10 социальных философов (при условности термина для западных интеллектуалов) ХХ в. лидерует Мишель Фуко. В топе Пьер Бурдье, Макс Вебер, Юрген Хабермас, Джон Ролз, Энтони Гидденс, Ханна Арендт (пост про 120-летие был вчера), Джудит Батлер и Антонио Грамши.

Фуко для себя я открыл благодаря учебнику «Культурологии», в приложении которого был фрагмент «Надзирать и наказывать». Обучаясь в начале 2000-х гг. в аспирантуре БашГУ (Уфа) я наткнулся на «Слова и вещи» (1966 г.). В Советском Союзе «буржуазного» (в кавычках, потому что это дебильный ярлык) Фуко не признавали, но благодаря Мерабу Мамардашвили, Наталье Автономовой и еще некоторым специалистам в 1977 г. удалось издать один его текст. Про издания других и речи не шло, этот был эпистемологический без «антимарксистских буржуазных извращений».

Показательно, что в 2003 г. я был, судя по карточке в библиотеке университета, первым в БашГУ кто взялся читать эту книгу. Ее местные профессора философии не рекомендовали, потому что Фуко понимали плохо. У них и в 2000-х гг. на повестке был Гегель и Маркс, еще Фихте, то есть XIX в.

Моя докторская диссертация, защищенная в 2011 г. (в тридцать лет), была построена на методологии Фуко. На защите в ЧелГУ (Челябинск) профессора (из Челябинска, Екатеринбурга и Тюмени) примерно так выразила свое отношение: материал написан не на близкой нам философской базе, но добротно. В том диссовете было много специалистов по русской и отечественной философии. Никто черных шаров не кинул, ВАК утвердил, без вызова на повторную защиту в Москву.

За год до этого, в Уфе, когда «кирпич» докторской был готов на меня полурявкнули и сказали: «через десять лет приходи». То есть послали в вечность. Думаю и через десять (то есть к моим сорока годам) не стали бы даже рассматривать кирпич. А если бы рассмотрели - навешали бы кучу ярлыков. Не от большого ума и благородства мне так заявила моя бывшая научная руководительница (или руководитель? Не знаю как ей удобнее), просто в ее понимании «такова была иерархия». Философия служения своим башкирским нащальникам (так в Башкирии говорят) – она такая.

Я развернулся и ушел. Без слов.

Нашел контакты в соседнем Челябинске председателя диссовета Анатолия Невелева, позвонил по телефону (что называется, с улицы), он демократично сказал: присылайте текст, обсудим. В общем прошло все без проблем, причем без всякого меркантильного интереса со стороны председателя диссовета и ученого секретаря (Наталья Худякова), которые мне очень помогли.

В Уфе тогда, для примера, сотнями защищались диссертации по политологии, социологии и философии. Сотни - это не преувеличение. Понятно какого качества был этот материал, болванки штамповали как на заводах. Часто, кстати, защищались (не знаю где точно кавычки поставить) чиновники и прочие официальные лица и другие сановники. Обогащались, так сказать, интеллектуально и квалификационно. Один из них, заведовавший башкирским издательством (книги - наше все) на предзащите у нас на кафедре, на предложение убрать один параграф из диссертации, как откровенно слабый, так и сказал: третий параграф второй главы не уберу, я его сам написал. А остальное кто написал? На кафедре молчание. И испанский стыд...

А далее, собственно, про интеллектуальное наследие Фуко.

100 лет со дня рождения Мишеля Фуко (15 октября 1926 г.).

На мой взгляд, наследие, очень коротко, может быть выражено так.

1.Он показал, что власть не только запрещает и подавляет, она производит: знание, нормы, идентичности, «нормальных» и «отклоняющихся». И эти неполитические трактовки власти стали основой для многих современных трактовок.

2.Фуко предложил смотреть на прошлое как на «историю настоящего». То, что кажется естественным и вечным, — тюрьма, психиатрия, норма — возникло исторически, а значит, может измениться. Это базовая оптика критической мысли современности.

3.Связал знание и власть: кто классифицирует, называет (власть номинации как у Дональда Трампа), измеряет и описывает людей, тот ими и управляет. В эпоху больших данных, рейтингов и профилей это стало буквальной реальностью.

4.В «Надзирать и наказывать» (1975) он описал дисциплинарное общество: человек, знающий о возможном наблюдении, контролирует себя сам. Сегодня место надзирателя заняли алгоритмы, камеры и метрики эффективности.

5.Фуко ввёл понятие биополитики — власти, которая управляет жизнью через здоровье, демографию и гигиену. Пандемийная политика, медикализация и демографические программы — её прямые иллюстрации.

6.Философ описал неолиберального человека как «предпринимателя самого себя». Венди Браун и Бён-Чхоль Хан превратили это в диагноз эпохи: самоэксплуатация, выгорание, жизнь как инвестиционный проект.

7.Тезис о «смерти человека» показал (постструктуралисты любили эпотаж и пиар), что субъект — не вечная данность, а продукт языка и институтов. Отсюда выросли современные теории идентичности (Джудит Батлер) и постколониальная критика (Эдвард Саид).

8.Поздний Фуко нашёл выход в античной «заботе о себе»: если субъект создан, он может пересоздавать себя сам — через испытание совести, подготовку к невзгодам, записи, умеренность. Сегодняшняя мода на стоицизм и практики работы над собой во многом идёт отсюда, хотя для Фуко это была практика свободы, а не терапия комфорта. Это был важный рецепт против ужасов дисциплинарности и тоталитаризма (что не одно и то же, но имеет общие формы контроля). Для меня это важнейший маркер экзистенциального развития, не только для диссертации, но и для жизни.

9.Фуко показал, что у каждой эпохи свои правила того, что считается знанием, — эпистемы и режимы истины. В эпоху постправды главный вопрос уже не «что истинно», а «кто, как и зачем производит истину».

10. Отсюда эстетика существования: жизнь как произведение, этика как самоформирование, а не подчинение кодексу. Смысл поворота: если субъект сделан властью, он может переделать себя и сопротивляться. Свобода — это не данность, а практика и постоянный поиск, донастройки и поиски баланса.