Желая себе не быть куском мяса несложно забыть, что желает это тот самый кусок того же мяса.

Раздражитель - реакция - действие.

Услышал что-то. Встрепенулась струнка. Понеслась тачанка.

Не будучи глубоко осознанным, этот процесс воспринимается как единое целое - не успеет волна утихнуть, как кони в мыле. Осознание же увеличивает и приближает, разглядывает детали. И вот пока струны подтянешь, упряжь проверишь, "Максимку" смажешь, - уж и ехать незачем.

Если ум уму и может посоветовать хоть что-то умное, так это одно: не цепляйся и не отпускай. Вернее, два.

Чёрной дырой поглощая удовольствия, взрываясь сверхновой страданий, озаряя кометы мыслей, - ум ищет единую формулу жизни и счастья. Чтобы в любом месте, в любое время, в любой ситуации сразу и навсегда - нескончаемое счастье. И чтоб никто не ушёл. Каких только методов не придумано, сколько насилия претерпели химия с психологией. Сколько советов озвучено. Сколько томов записано. Сколько человеко-лет с сахаром затрачено. А результат всё в том же русле: слева рюмка, справа "иисус", между - метания и смятения. Идеальная ловушка. Оно и понятно - "для себя же построено".

Ограничения случаются "утром", их называют временем, пространством и прочими звуками. И возникаю "я", и "мир", и "всё".

У города Токио есть границы. Если бы границ не было, всё было бы сплошным "токио". Или "кавасаки". Так и "я" есть, пока есть границы. Без границ же - ни меня, ни городов.

Будучи собранным из звёздных запчастей в таком месте, о котором в приличном обществе даже упоминать неприлично, это тело отчего-то "считает" себя венцом мироздания и центром всего. А мироздание создаёт вид, что "верит".

Искать и обретать намёки. Концентрировать мгновенья в слова. Сгибаясь под тяжестью звуков, поднимать, и с облегчением бросать. Просыпаться от радости снова уснуть. Бороться ради того, чтобы сдаться. Вдыхать, чтобы выдохнуть. Пока однажды...

Снова - пещера. И камень, и сырость, огонь, и тени. И не проснуться - некуда. И не выйти - не из чего.

Товарищ Платон любил в пещере лепить домики, входить и выходить, и рассказывать о мире снаружи. Дома, и мир, Платон и я - игры теней от света. Выход - такая же тень во мраке, как я.

Желание покоя, стремление к духовному, поиск Того - всё это такое же. Такое же, как всякий раз случающееся, когда открываются глаза. Не лучше, не хуже.

Ужель какому-нибудь кварку есть дело до того, в каком городе живет Петр Иванович и достиг ли он Иисуса, Будды или нирваны? Ужель у реальности вообще есть дело?

Не в том, чтобы не испытывать [боль, усталость, раздражение, разочарование или желание].

Не в том, чтобы принимать.

Не в том, чтобы наблюдать.

И даже не в том, чтобы отрицать [нет никакого того или этого, или еще какого].

Выразить это, понять это, осознать это, значит снова создать то, в котором не.

Страдание-то есть. Страдать вот некому. Да и страдание какое-то ненастоящее - только спросонья начнётся, как ко сну и закончится.

Имеющее смысл бессмысленно. Но только бессмысленное может иметь хоть какой-то смысл. Смысл - словно ускользающий собственный хвост, погоня за которым и есть поиск смысла.

Нельзя сказать "наблюдает", не придав субъектность.

Даже все эти учения и практики не есть хоть какое-то препятствие. Хотя и создают самые "реальные" смыслы и цели.

Учение - есть наложение знания на незнание. А некоторые учения ещё и учат незнанию.:)

Не свобода от смерти, а ощущение свободы от смерти и жизни. Как и любое иное ощущение.

Пути-учения... Оглядываясь на пройденные, видишь нелепые ниточки. Вспоминая прежитое, помнишь о той серьёзности. Песни разные, умные-глупые, со своими словами и мелодиями, но все они заканчиваются тишиной.

Утром - в монастырь, вечером - в загул. Словно два разных ума разрывают...

Как эти двое (а на деле добрый десяток) умудряются делить шкуру одного? Как поверить, что они, такие разные - суть одно?

А ведь верится, и зовётся этот сброд именем "я".

А в то, что весь мир - суть одно, - никак. Оттого ли, что не чувствуется кожей, когда видится глазами, что - ветер? Не чувствуется боли, но знается - должно?

Не верится в часть, когда знается, что - целое.

Какая же странная эта вера. Как же легко принимается, что тот мальчик на фото и этот старик в зеркале, такие разные и бесконечно далёкие, и всё же одно. И как твёрдо сопротивление, что та рука и эта рука, такие похожие, но - двух.

— Да кому же ещё это делать, как не мне?!
— Да, пожалуй, что никому...

— Вот всегда ты так! Всё на никого-то надеться! А я, между прочим, и сам плошать не хочу!
— Да, пожалуй, что не стоит...

— Так делать или не делать?
— Да, пожалуй, что ты уже делаешь...

— Да где же делаю?! Думаю же только! И даже, наверное, не буду делать вовсе.
— Вот это и делаешь...

— А ошибусь? Снова до локтей потом тянуться?
— Вот это и сделаешь...

— Толку от тебя никакого!
— Вот-вот...

— Что вот-вот?
— А вот представь, что ты нарисованный житель нарисованного мира. На листочке-холстинке лежишь, и думаешь: делать или не делать...

— Как же я думать буду? Чем же я думать буду? Красками что ли?
— Да, пожалуй, тем же, чем и сейчас. Чем рисован, тем и думаешь. И само это думание - часть рисунка. И делание тоже. Рисунка, внутри которого всё это вот видится, слышится, чувствуется, думается. Нарисовано каким-то чудесным способом.

— Хороши чудеса! Нарисовали, думать заставили, а делать не дают! Постой. Значит, я нарисованный, а ты, вроде как нет?!
— Да, пожалуй, что и я нарисованный...

— А нарисовал-то нас кто?
— Да, пожалуй, никто. Его нет на рисунке, а значит, считай, не кто-то он и не где-то он. И не он, и никто, и нигде.

— А убраться с рисунка можно? Выпрыгнуть получится к этому никому-то? Очень уж рисануть за некоторые темы хочется с тем художником драным!
— Да, пожалуй, что нет. Ты ж нарисованный. И мысли у тебя красками. Кто ж выпрыгнет?