Если еще не успели прочитать биографию Ким Ин Сена by Федор Тертицкий, то очень советую. На русском языке про него написано не так много. Том Андрея Балканского в ЖЗЛ ну аж слишком комплиментарный. «Август, 1956 год. Кризис в Северной Корее» Андрея Ланькова — книга выдающаяся, но подробно описывает один эпизод в этой длинной истории, пусть и исключительно важный (кроме того, автор недавно предупреждал, что будет очень существенно переработанное переиздание, но только на корейском и китайском). А «К северу от 38-й параллели» того же автора по большей почти про посткимирсеновскую КНДР. Тертицкий ничего радикально нового про вождя не сообщает, но несколько интересных штришков добавляет. Что-то даже меня поразило. Вообще-то Пхеньян нас приучил ничему не удивляться, но вот то, что там более десятилетия вообще не публиковались законы, на госучреждениях не висели таблички с названием, а состав свежеизбранного Верховного народного собрания 1977 года просто не стали сообщать публике (оригинальная интерпретация принципа тайны голосования) и прочие чудачества эпохи Высокого Кимирсенизма совсем равнодушными не оставляют. Короче, читайте, не пожалеете.

Первыми в мире признавать Афганистан – вполне себе скрепа. СССР (ну почти) в 1919-м признал только что освободившийся от британского протектората эмират (тогда еще без определения «исламский»), РФ повторила опыт. И в обоих случаях мотивация одинаковая – антиимпериалистическая. Только империи разные. Впрочем, все они для нас «англосаксы». Завораживающая цикличность.

На Большом Харитоньевском заканчивают строительство нового корпуса РАНХиГС. Не слишком оригинальный по задумке, но интересный проект (подробнее про него здесь). Самое любопытное, конечно, подборка мыслителей, которым нашлось место на фасадных панелях. Интересно, как она составлялась. Едва ли такую ответственную миссию поручили архитектурному бюро. Подозреваю, что список все-таки формировал заказчик. И по нему хорошо видно, что от Западной интеллектуальной традиции мы себя даже в эпоху «развитого суверенитета» отделить не можем. Конфуцию, Лао Цзы, Омару Хайяму и Аль Хорезми место нашлось, причем на первом ярусе, рядом с Платоном, Аристотелем и Сенекой (Махатма Ганди – фигура пограничная). А вот дальше сплошь наши старые друзья, причем иногда не самые очевидные (при всем уважении к Хайеку и Франклину им можно было подыскать и более очевидные и менее либеральные замены). Кстати, нашлось место и перестроечным героям – Гайдару и Лихачеву. А вот Ивана Ильина нет. А еще нет ни одного представителя Латинской Америки и Африки, как и вообще «глобального Юга» (кроме уже упомянутого Ганди). Где Франц Фанон или Джулиус Ньерере, где великая латиноамериканская литература? Нет ответа. Вернее, ответ есть, конечно, но неправильный.

Как же я все-таки люблю сказки про эволюционный скачок нового поколения к заоблачным высотам мультизадачности и колоссальной скорости обработки информации. Прекрасный комментарий обнаружил под репостом дорогого друга и коллеги: «…это цифровое поколение с другим типом мышления. Их мозг заточен на быструю обработку информации, они многозадачны от природы. Нужно не бороться, а адаптировать методы под них: больше интерактива, визуала и геймификации».
Природа, мать наша, прямо какие-то чудеса творит: за считанные годы перестраивает работу мозга у целого поколения, причем, судя по пафосу высказывания, делает это совершенно безошибочно, на высоком идейно-художественном уровне. Ф-а-н-т-а-с-т-и-к-а. Ну ладно, просто ничем не подтвержденная дурь, конечно. Но дурь с последствиями: когда школа окончательно «адаптируется» под плоды эволюционных чудес, нужно не забыть бирочку соответствующую повесить: «продукт многозадачный, функционал неизвестный». Иначе в большом мире за пределами школы монозадачные тормознутые бумеры не поймут, как правильно использовать.
Адаптация – дело хорошее, но доадаптироваться под специфику мышления нового поколения можно так, что за пределами адаптированной среды мы получим совершенно нефункционального индивида. А это означает, что адаптация все-таки должна быть более-менее взаимной (и система образования под них, и они под систему образования), и насколько возможно равномерной во всех подсистемах общества. А все эти «прогрессивные» декларации никак достижению этой цели не способствуют, возлагая миссию по адаптации только на систему образования.

Группа называлась Black Sabbath, и в те далекие годы многие меломаны приходили от ее музыки в недоумение. Одноименный дебют ансамбля звучал слишком странно, чтобы его можно было однозначно причислить к какому-либо жанру: он стартовал со звуков дождя, затем вступали колокола, и уже после этого — гитара и бас, надрывающиеся в унисон, но как будто на замедленной скорости. Голос солиста, наперекор рок-н-ролльным традициям, и не думал обещать слушателям хорошо провести время. "Что это стоит передо мной? — хрипел он. — Это фигура в черном, которая указывает на меня!" Минут через пять темп ускорялся, зловещий медленный шаг сменялся напряженным галопом — и это воспринималось как облегчение. Black Sabbath звучали экстремально и, несмотря на редкие радиоротации, пользовались экстремальной популярностью — по слухам, многие функционеры их рекорд-лейбла были изрядно этим удивлены.
Келефа Сане, «Крупные формы. История популярной музыки в семи жанрах» (2024)

Теперь это уже классика, а Оззи сегодня ушел.

А вот интересно, когда ЦБ ключевую ставку снижает в полном соответствии с ожиданиями большинства аналитиков, это потому, что аналитики такие умные, или потому, что в таких чувствительных вопросах в принципе лучше действовать в соответствии с ожиданиями? Вопрос, конечно, выходит далеко за пределы банковского сектора.

Любопытная статья. Авторы очень аккуратно оценивают взаимодействие системы образования и рынка труда как «негармоничное партнерство» и довольно точно выделяют ключевые факторы, которые обеспечивают неудовлетворительное положение вещей:
(1) отсутствие продуманной стратегии сближения образовательной и экономико-трудовой сфер (отсутствие системы «конвертации» освоенных выпускниками компетенций в требуемые на рынке труда квалификации);
(2) отсутствие надежного межрегионального взаимодействия;
(3) отсутствие у молодых людей компетенций по грамотному поиску работы, правильному написанию резюме и предъявления своих навыков (сюда же, кстати, относится и неадекватность запросов юных специалистов, которые часто не только выше рынка в финансовом плане, так еще и при очень специфических представлениях о том, как вообще устроены взаимоотношения между сотрудником и работодателем).
Конечно, позиции гуманитариев в подобных рейтингах слабы (как, кстати, и естественников). Есть какой-то предел адаптации высшего образования под запросы рынка, просто потому что рынок труда в принципе динамичнее системы высшего образования, которой здоровый консерватизм (не путать с ретроградностью) никогда не вредил. Это, конечно, не значит, что гуманитарии уже так постарались, что достигли естественного предела адаптивности (не очень-то и стараются обычно), но местечко в подвале таблицы нам в любом случае гарантировано при любых раскладах. Другое дело, что можно в принципе ставить перед собой задачу по адаптации, а можно ее просто игнорировать, и работать так, как привыкли. Вот последний сценарий очевидно тупиковый. Придется всё «приземлять»: и учебные планы, и программы практической подготовки, и представления студентов о том, как рынок труда устроен и насколько они могут диктовать ему свои условия (спойлер: даже с учетом малочисленности поколения это практически невозможно, так что придется поумерить аппетиты и пересмотреть систему ценностных ориентиров). C'est la vie.

Приемная кампания в вузы – это какое-то сумасшествие. Безумная система позволяет подать невообразимое количество заявлений на несколько специальностей в несколько университетов, еще и результаты ЕГЭ действительны 4 года (ну давайте поверим, что таков срок годности тех знаний, которые получены при форсированной подготовке к этому низкопробному экзамену, ок). Переставлять приоритеты зачисления можно еще почти месяц после подачи заявления, а потом еще до последней минуты кампании решать, куда все-таки больше хочется (или куда выше шансы быть зачисленным). Госуслуги с этого (кажется) года еще и прогноз дают, правда непонятно, насколько быстро они аккумулируют и интегрируют данные о конкурсной ситуации из разных университетов, при том, что данные эти поступают в сами университеты из нескольких разных источников. Все это в совокупности выглядит какой-то извращенной заботой об абитуриенте, который скорее путается в хитросплетениях этой системы, чем извлекает из нее реальную пользу.

Нет ничего более депрессивного, чем августовские рекламные кампании «снова в школу». Этакая memento mori для самых маленьких.

Кажется, я миллион раз рассказывал эту историю, но все равно с удовольствием вспоминаю ее накануне каждого учебного года. В третий визит в Стамбул мне захотелось пожить там, где и положено европейцу – на Grande Rue de Péra (Истикляль). Снял квартиру в доме над католической церковью Святой Марии Драперис (вход через внутренний церковный дворик), с видом на Босфор и выходом на крышу. По соседству с церковью располагается российское консульство, оно же бывшее царское посольство в столичном Константинополе (здание с любопытной историей, но это отдельная тема). На фото справа как раз видна часть корпуса. И все было хорошо до 1 сентября. Примерно в 7 утра я проснулся в каких-то тревожных чувствах. Подошел к окну, выглянул, прислушался и быстро понял, чем они вызваны. В консульстве в честь Дня знаний кто-то включил песенку про школу. До моих апартаментов она едва-едва доносилась, на видео ее вообще практически не слышно, только дебильно-мажорный мотивчик, сразу выдающий природу произведения (песенку я так и не опознал, видео публиковать не буду, чтобы лишний раз не травмировать читателей). Но мозг каким-то невообразимом образом расслышал все это во сне и поднял с кровати. И уснуть в тот день больше не получилось. Обожаю школу.