В 2017-м я встречался с мэром Гданьска Павлом Адамовичем (через несколько лет убитым местным психом), и привез ему только что изданную книжку «Москва: архитектура советского модернизма». Позднесоветская архитектура только-только входила в моду, издание получилось очень информативным, но когда я ему её вручал, то сказал: «вот так не стройте». И до сих придерживаюсь того же мнения: отдельные примеры советского модернизма очень хороши с идейной точки зрения и отлично смотрятся с некоторых ракурсов, но исполнение часто ниже даже самой щадящей критики. Сейчас все будут оплакивать Дом-книжку на Новом Арбате, который, видимо, сносят. Нет, я не против сохранения здания, равно как ничего не имею против его сноса. Это такая профессиональная деформация: контекст всегда интереснее самого действа и результата. Просто интересно наблюдать, как буквально на глазах меняется отношение к этому наследию совсем еще недалекого прошлого, которое совсем недавно и наследием-то не считалось. А за ним уже маячат лужковские башенки… Доживем ли до плача и по ним тоже?

Баланс европейского и неевропейского в нашей жизни заметно сместился в пользу последнего, но и в первую графу что-то добавилось: у нас теперь европейская зима.

Никогда не разберусь в этих многочисленных вариантах кофе. За много лет его потребления я понял, что он должен быть черным, без молока, сахара и прочих приблуд типа сиропчиков. Раньше было просто: американо или эспрессо. Потом появился фильтр. А вот совсем потом появились эти бесконечные эфиопии-никаругуа-кении и прочая экзотика (про лунго и проч. я вообще молчу). И вот тут уже мозг сломался. Он просто фильтрует маловажные детали подобного рода и не фиксирует информацию. Но бариста стараются и обижать их честным «все равно» как-то нехорошо. Приходится выкручиваться и делать выбор в ситуации, когда никакого выбора в действительности не нужно. Если в предложенной паре есть Руанда, то выбор почти всегда в ее пользу из гуманистических соображений: помочь стране, в которой был геноцид. Если ее нет, то выбрать сложнее, потому что сорта обычно происходят из стран со сложной историей. Кто больше нуждается в сочувствии – Никарагуа или Эфиопия? Трудно. Приходится имитировать легкие раздумья, прежде чем сказать что-то вроде «давайте все-таки Кению». И хорошо, если его наливают сразу и суют прямо в руки, потому что сделанный выбор я забываю секунды через две. Вчера так не получилось, и фраза «анаэробный Гондурас» заставила оборачиваться по сторонам в поисках того, кому он мог предназначаться. Оказывается, все-таки мне. С ностальгией вспоминаю Италию: сейчас, наверное, и туда эта кофейная бобо-культура проникла, но я застал еще времена, когда на человека, заказывающего что-то кроме эспрессо, да еще и с собой, смотрели сочувственно, как на умалишенного.

UPD. Сегодня даже не стали спрашивать, что налить. Этак я до кофейного напитка «Балтика» из советского детства дооткровенничаюсь.

Есть в нашей системе образовательных ценностей какой-то едва уловимый, но серьезный конфликт между установками на (а) обучении на примерах Ill-defined problems (задачи, структура и алгоритм решения которых не фиксированы четко) и (б) понятные, прозрачные и жесткие критерии оценивания. Это друг с другом не бьется. Жесткие критерии прекрасно подходят для well-defined problems, а все, что сложнее, уже выходит за пределы четких критериев. За пределы – не значит, конечно, что критериев вообще может не быть. За пределы в данном случае – это именно про зазор, который тем больше, чем нестандартнее задачка. Это серьезная развилка, и тут среднего пути нет: или мы остаемся в поле простых проблем и жестких критериев (2+2=4), или выходим в поле, в котором и то и другое теряет приятную определенность. Сейчас же мы оказались в ситуации, когда весь инструментарий оценивания нужно заточить под стандартные задачи, но каким-то образом на выходе получить ученика, который умеет решать нестандартные задачи. Вероятно, предполагается, что решение нестандартных задач в конечном счете сводится к решению серии задач вполне стандартных. Возможно, что так и есть, но при условии, что эти стандартные задачи верно определены, как и последовательность выполнения стандартных операций. Но это как раз самый сложный шаг: понять, где, как и когда использовать то, что знаешь и умеешь. И это снова тот уровень, оперирование на котором в готовые шаблоны и критерии не вписывается, по крайней мере не вписывается полностью. К чему приводят попытки совместить торжества и аресты творческие задачи и жесткие критерии хорошо показывает современная российская школа: пишите сочинения, детки, но «по критериям». На выходе получаются шаблонные тексты и такие же ученики. Зато все «по критериям», да. Пока одни пытаются научить машину мыслить более человечно, то есть не по алгоритмам, другие учат людей мыслить, как машина. И это моя главная фобия последних лет: не обязательно подтягивать нейросеть к человеческому уровню, достаточно просто опустить человеческий до уровня нейросети терпимой придурковатости. Экспансия всех видов контроля, которые предполагают строго заданный алгоритм и единственно верный ответ, нас в эту сторону и двигает, а отказ от всего, что предполагает минимальную субъективность в оценивании, только этому помогает. Прогресс всегда двигали те, кто не мыслил «по критериям», и вообще плохо вписывался в действующие стандарты. Как бы нам не доиграться до нового извода традиционализма с этими установкам на понятность и прозрачность. Традиционное общество как раз было очень прозрачным и понятным в том, что касалось оценивания качеств индивида: не вписался в общинные критерии – свалил кормить собою хищную фауну. А вот модерность, напротив, всегда была очень текучей в том, что касалось правил и критериев, отсюда и прогресс с его созидательным разрушением.

Не стоит воспринимать все вышесказанное как призыв к волюнтаризму. Это другая крайность со своими очевидными минусами. Но важно помнить, что до абсурда можно довести любую идею, в том числе в оригинале очень хорошую. Кажется, мы сейчас взялись за доведение до абсурда идеи критериальности. И мы обязательно справимся. Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью, как известно.

Ох и беспокойно за выборы в Германии. «Альтернативе…» прогнозируют ок. 20%, при этом по опросам она уверенно растет с лета 2024-го, немного просела лишь в январе этого года. Но есть опасения, что поллы не очень точно отражают реальные настроения, и электоральный потенциал подобных партий систематически недооценивается. В случае Германии это особенно опасно: если в восточных федеральных землях еще не считают нужным скрывать правые взгляды, то в западных они могут быть и посильнее, чем кажется. Впрочем, могут и не быть. Но неопределенность все равно очень велика.

Пару недель назад вышла небольшая, но очень любопытная книга Дмитрия Марьясиса «Хроника с открытым финалом. История Палестино-израильского противостояния». Общая актуальность понятна, но есть и еще одна, ситуативная. Мы все сейчас, конечно, с интересом наблюдаем за мирными инициативами Дональда Трампа, но полезно помнить, что бурная деятельность по продвижению подобных инициатив ему вообще свойственна. Первый срок ознаменовался инициативой по урегулированию отношений с КНДР: историческая встреча в Сингапуре и все вот это вот. Итог мы знаем, стало только хуже. А уже перед самым финалом была еще и так называемая «Сделка века» (The Deal of the Century) как раз по палестино-израильскому конфликту. И вот этот план автор книги очень любопытно характеризует. Очень подробный, местами даже неплохо продуманный, но совершенно нереальный. Особенно интересен вот этот авторский пассаж:

…в плане нарисована утопическая картина райского уголка на земле…, которым должна стать Палестина в достаточно скором будущем, если предлагаемые меры будут приняты к исполнению. Возникает впечатление, что план писался не для конкретных евреев и арабов Палестины, а для неких двух условных народов, которые оказались в настоящий момент в условиях конфликта с определенными входными данными. То есть с физико-географической точки зрения специфика региона в плане учтена, а вот культурной, ментальной спецификой бытования адресатов плана его создатели решили пренебречь. (С. 169—170)

Остается надеяться, что из провалов первого срока какие-то выводы все-таки сделаны. Параллельно Трамп предлагают сделку Ирану, которую сам же когда-то и похерил. Может чему-то и научился. А может и нет.

Как интересно мы нащупали тонкую грань между «всемирный» и «международный». 8 марта – Международный женский день, но не всемирный, потому что, видимо, отмечается не всеми. 28 марта – Всемирный день историка, но не международный, потому что… не отмечается нигде, кроме России. (Душновато, да, знаю)

Если так и дальше пойдет (а, видимо, так и будет), то в дополнение к уже имеющимся «климатическим мигрантам» появятся «климатические кочевники» – люди, благосостояние которых позволяет избавить себя от вот этих погодных маргиналий. Ведь где-то на планете прямо сейчас есть аналог традиционного для средней полосы апреля, без грязных намеков на февраль за окном?

Не помню, сколько раз я признавался в любви к этому графику, но он и правда очень показательный. По нему видно, что по ключевым показателям экономической глобализации 20 век был ну очень неровным, и до уровня поздней Belle Époque мы дотянулись только в 1970-80-х гг. Цифры, конечно, всей сложности ситуации не отображают. Накануне Первой мировой был совсем не тот мир, что после нее, и выстраивать экономические взаимоотношения между десятком больших агентов, преимущественно колониальных империй, контролировавших львиную долю капиталов и ресурсов, совсем не то же самое, что выстраивать те же отношения в идеологически полярном деколонизирующимся мире после Второй мировой. Но все же что-то важное про тот мир, из которого родом Дональд Трамп, нам этот график говорит. В 1970-80-е, когда торговая открытость уже выбралась на показатели 1900-х гг., торговля все равно была преимущественно внутриблоковой, а в каждом блоке имелся свой мейджор, который мог диктовать условия партнерам. США, конечно, не могли заблокировать проникновение в Европу «красного газа», но аранжировать очень важное Plaza Accord они могли. Make America Great Again в версии Трампа предполагает воссоздание того контекста, в котором она и была Great в годы его молодости. А это деглобализация до уровня минимум сорокалетней давности, дисциплинирование ключевых партнеров, убийство Кимерики (Китай точно дисциплинироваться не будет). Короче, верните мне мой 1987-й.

Кстати, не так плохо, как я думал. Правда, я не знаю, что значит 😐, но да ладно. Контент разнообразить вряд ли получится, но можно добавить в реакции 🦄.

Стамбул действительно «город контрастов»: парадно-туристические локации соседствуют с улицами с фотографий Ара Гюлера 1950-х в самом буквальном смысле — свернул с Истикляль на параллельную и всё, праздник жизни сменился суровыми буднями. Музей Мицкевича располагается как раз на такой параллельной. Из всех моих фото музейных зданий эта так и остается самой необычной.

«Фаланстер» нужно сохранить хотя бы для того, чтобы люди помнили, что такое Книжный магазин. Последнее время это уже не такая очевидная категория: выживать только за счет продажи литературы, причем качественной, совсем непросто, все чаще приходится зарабатывать на чем-то еще (канцтовары, винил, кофейня, корейская жвачка и проч.), нередко завлекая посетителей инстаграмным антуражем. Быть «обычным» книжным теперь очень необычно. Ценность «Фаланстера», конечно, только здоровым консерватизмом не ограничивается, но и недооценивать её тоже не стоит. В наше время смешанных форматов и расплывчатых категорий все-таки приятно иногда точно знать, куда именно ты попал. И открывая их дверь это всегда очень четко понимаешь. Приятная определенность и однозначность.

Томас Джефферсон умер 4 июля, на 50-ю годовщину основания США. Папа римский на несколько часов пережил Пасху, в которую понтифику как-то неправильно умирать. До какой-то степени сознание все-таки способно контролировать и блокировать даже смерть. Жаль, что лишь в очень символической степени. Франциск был удивительным человеком, его будет не хватать.

В постканоническую эпоху всегда можно придумать и обосновать такую систему эстетических координат, в которой любой творец будет если не гением, то автором по-своему выдающимся. Даже Зураб Церетели. Следующий на очереди Салават Щербаков, который тоже впишется в какую-нибудь постиронию (а что в нее не вписывается?). Напридумывали эластичных, как хорошие контрацептивы, понятий и натягиваем на все подряд.

Если кто-то еще не был в ярославском Музее нового взгляда на историю (он же музей новой хронологии), то очень советую. Это такой легальный аналог мескалинового трипа (знаком только по описаниям, если что). Запредельная концентрация ядреного кринжа. Никогда не интересовался построениям Новой хронологии в деталях (там и без деталей понятно, что это не к историкам, а к докторам), так что на меня все это произвело действительно сильный эффект. Больше всего впечатлили сотрудники, которые встречают посетителей. Кажется, второй раз в жизни я сразу очень четко понял, что тут лучше воздержаться от сарказма, иронии и вообще любых шуток (первый раз это было при общении с полицией). Не знаю, действительно ли они так серьезно ко всему этому относятся, но свою функцию привратников этого чудного мира исполняют отменно. Короче, слабонервным не смотреть, всем остальным – must have.

В студенческой работе 55 раз на 100+ страницах фигурирует конструкция «в рамках…». В устной речи то же самое, причем не только у студентов. Несколько лет назад та же история была с бесконечными «в данном…». В следующем сезоне они, наверное, поженятся и будем читать «в данных рамках».

Недавно услышал (в студенческом пересказе) любопытную мысль одного историка: даже плохо обоснованная гипотеза лучше, чем вообще никакой. Вот из такой установки родилось множество историографических мифов, которые подчас ретранслируются поколениями, пока кто-нибудь не задастся вопросом «а с чего мы взяли-то?» И вот тут часто выясняется, что первоисточником была именно такая гипотеза, призванная заполнить лакуну. Причем часто автор гипотезы делал все необходимые оговорки, но они затем отфильтровывались последователями. Может тогда и не лучше? Не знаем так не знаем. В образовательном плане такая установка вообще скорее вредна: все-таки нужно учить отличать мнения от действительно аргументированных суждений, и вовремя пресекать откровенные спекуляции на заданную тему.

Потребовалось без малого сорок лет, чтоб мы с РПЦ МП совпали в культурных симпатиях. Екатеринбургский митрополит похвалил «Симпсонов», категорически поддерживаю. Помимо правильных демографических установок, там еще и пролетарские ценности разглядели можно, хотя трудовая этика Гомера небезупречна.

Образование – консервативная сфера. Особенно хорошее образование. Важно, конечно, не путать консерватизм с ретроградностью, но скорость адаптации хороших образовательных институций к новациям слишком высокой быть не может. Им есть, что терять. Технологии ИИ – колоссальный вызов, особенно для гуманитариев. Для нас слишком большую ценность представляет путь от вопроса к ответу. По пути мы обычно находим что-то такое, что позволяет изначальный вопрос переформулировать и задать десяток новых. Что будет, если этот путь радикально сократится, если мы будем не искать ответ, а выбирать из десятка предложенных версий? Потеряется сама суть поиска и атрофируются все эвристические навыки, которые формируются в процессе. Это царский путь к идиотизму. И это опасно. Другое дело, что блокировать развитие технического прогресса мы тоже не можем, и учиться инкорпорировать их в образовательный процесс нам все равно придется. Но и про риски забывать нельзя. Мы можем получить в свое распоряжение очень перспективные и полезные технологии, но обязательно что-то потеряем. Причем при худшем раскладе потеряем самое главное: человека, способного ставить новые оригинальные вопросы. А с этим у нас и так большие проблемы. Худший расклад не обязательно самый вероятный, но и далеко не самый призрачный из имеющихся сценариев. Давайте не будем забывать про него при проектировании образовательных моделей.