Маргарита Симоньян призналась, что значительную часть контента RT обеспечивает искусственный интеллект, в том числе ведущих и бильд-редакторов. А еще говорит, что журналистика исчезнет вместе с развитием ИИ. И она в чем-то права. Та журналистика, которая осталась в России, конечно, исчезнет, потому что это уже давно никакая не журналистика (за редким исключением). Она реактивна и шаблонна, а потому вполне поддается алгоритмизации. Те вопросы, которые эти журналисты адресуют власти, например, можно и попугая научить задавать. Да и несложную дескрипцию ИИ может уже сейчас делать. Если журналистика на этом у вас заканчивается, то ИИ все это с легкостью компенсирует. Советская, например, такой и была: 5 лет студенты усваивали исключительно готовые шаблоны, потом воспроизводили их в бесчисленных партийно-ведомственных изданиях. А вот журналистика настоящая, которую делают умные человеки, не умрет еще очень долго. Но такая тут никому не нужна. И это трагедия. В массовых обществах журналист – профессия не просто полезная, а исключительно значимая. Это проводник в мире стремительно множащейся информации, которую общество не может ни игнорировать ввиду её значимости, ни осваивать самостоятельно ввиду дефицита времени. Так что социальная значимость тут на уровне врачей и учителей, никак не меньше (посмотрите, сколько внимания журналисткой работе уделяет, например, Голливуд, причем совершенно справедливо). И если её можно заменить ИИ, значит что-то «в консерватории» не так.

В «Новом литературном обозрении» вышло знаменитое эссе Эрнста Роберта Курциуса «Немецкий дух в опасности» (1932). Причем с 200-страничным предисловием переводчика, тоже ценным (при всей известности автора). Немецкие поиски себя и своего места в Европе для России исключительно важны, мы с начала 19 века интенсивно перенимали их концепции и использовали для самоописаний. Отсюда и их поразительная тождественность. Про трансфер понятия «особый путь» уже много написано, к этой же категории заимствований относится и немецкое противопоставление «цивилизации» и «культуры», да и много чего еще. После 1945-го все это закончилось, но тем интереснее посмотреть на последние проявления этого синдрома особости и неизмеримости немецкого духа западноевропейским аршином. Вот небольшой фрагмент из предисловия переводчика по поводу статьи Курциуса 1922 г., чтобы было нагляднее:

Западная Европа совершенно отлична от Германии, и жители тамошних стран остро чувствуют эту духовную разнородность, в немецком духе они прозревают лишь «какое-то иррациональное величие», не поддающееся психологическому истолкованию. Французы, говорит Курциус, усматривают в неопределенности немецкого духа некую национальную слабость, ошибку, дефект, в то время как у немцев «никакого чувства вины» это неотъемлемое положение вещей не вызывает. Немецкая «инконгруэнтность», как говорит Курциус, имеет характер «органичный» и почти «органический»; немецкий дух, «подобно дереву», подчиняется только внутреннему закону своей предназначенной формы, «закону за пределами геометрии». Энтелехическое прорастание немецкого духа подразумевает постоянный выход за собственные пределы: Курциус называет это «страданием живого развития»… Немецкое чувство жизни не существует без такого страдания и без него не удовлетворяется…

Вывод простой: «немецкий характер никак невозможно выразить одной формулой», он есть «нечто неопределенное и не определяемое». Вот так. Знакомый мотив, правда?

По поводу Хэллоуина могу только повторить: (а) не получится отпраздновать его ярче, чем в 1961-м, когда в эту ночь из мавзолея вынесли Сталина и закопали на заднем дворике; (б) в ситуации, когда граница между нашим миром и потусторонним давно размыта, праздник теряет всякий смысл (вурдалаков и зомби мы и так наблюдаем почти ежедневно, причем они уже не очень-то и прячутся).

Что-то в Западном полушарии чрезвычайно популярным стал прием Reductio ad Hitlerum. Сначала Харрис обозвала Трампа фашистом, сегодня за ней повторил президент Бразилии Лулу да Силва. Трамп, безусловно, популист, но совершенно точно не фашист. Англосаксонское понимание государства — очень надежная защита от идеологий фашистского толка, особенно в республиканской интерпретации, которая утверждает, что государства должно быть мало. В случае победы на выборах, которая сейчас кажется очень вероятной, он, конечно, попробует добиться большей лояльности госаппарата, который саботировал его инициативы в первый срок, но добиться сопоставимой с фашистами концентрации власти политическая система не позволит. Мини-революция масштабов Линкольна и Рузвельта, усилившая позиции федерального правительства и Белого дома, вполне возможна, но даже она маловероятна. Так что нефиг размывать понятия, которые и так уже 80 лет страдают от волюнтаристского использования.

Результаты вчерашнего опроса удивили даже меня, старого скептика. Вопрос обусловлен очень простым обстоятельством: кажется, прямо на наших глазах происходит любопытная подмена понятий. Еще несколько лет назад ВЦИОМ отслеживал отношение к празднику и задавал вопрос примерно в такой форме, как и я здесь вчера. В 2017-м, например, 36% респондентов ответили, что это именно праздник, а для 46% это был обычный выходной. А вот последующие опросы уже были устроены иначе: социологи интересуются важностью подобных (!) праздников и представлением о наличии или отсутствии единства в нашей стране. О популярности праздника можно судить только по косвенным данным, например, по ответу на вопрос «какое событие произошло 4 ноября, в честь которого мы отмечаем в этот день праздник», и цифры тут неутешительные (в 2023-м лишь 24% опрошенных знали, что праздник связан с событиями Смутного времени, а целых 7% полагали, что он вообще отсылает к самому себе, что бы это ни значило). Очевидно, что это совсем разные подходы: в первом случае выясняли именно успешность праздника, зашел он или нет; во втором случае интересуются значимостью тех смыслов, которые в него вкладываются, при этом совсем не факт, что праздник действительно стимулирует соответствующие переживания.

Эти выборы замечательны тем, что совершенно непредсказуемы. Наверняка сейчас кто-то с умном видом объясняет, почему должен победить один из кандидатов, и примерно половина таких прогнозов будут удачными. Но правда в том, что это именно угадывание результата, а не прогнозирование. Все, что мы сейчас знаем, просто не позволяет сделать прогноз. Мы знаем, что преимущество Харрис в пределах статистической погрешности. Мы знаем, что разрыв в колеблющихся штатах, от которых зависит исход, в пределах нескольких тысяч голосов. Но мы совершенно точно не знаем, как себя поведут эти избиратели. Все действительно зависит от каких-то десятков тысяч человек в Пенсильвании, Джорджии и Висконсине, которые могут повести себя абсолютно непредсказуемым образом, в том числе для самих себя. Мы потом, конечно, обязательно всем объясним, назовем случившееся совершенно закономерным (ведь «все действительное разумно», а значит поддается рационализации задним числом). Историки прекрасно умеют «предсказывать назад». Тем ценнее это чувство неопределённости, которое пока еще можно почувствовать во всей его полноте. Если, конечно, нет острого желания показаться умнее, чем есть на самом деле, что само по себе явный признак глупости. Прекрасно еще и то, любой исход выборов будет историческим: либо впервые за 130 лет бывший президент вернется в Белый дом, либо впервые Овальный кабинет займет женщина. Мне больше нравится второй вариант, но это не прогноз, а выражение симпатии (и так очевидной). Если уж мини-революция, то открывающая новые горизонты.

Маятник американской политики не просто качнулся вправо. Он улетел туда с такой силой, что закономерен вопрос, исправен ли вообще теперь маятник. Белый дом, Конгресс, Верховный суд — везде республиканцы или их номинанты. Не в том беда, что они плохие. Сама ситуация такой концентрации власти в руках одной партии ужасна.

Время l'esprit d'escalier, или рационализации постфактум. (1) Во всех колеблющихся штатах (7 штук) Трамп пока обходит Харрис на 3% и больше (не везде пока все посчитали, но уже известен результат по 85–95%). Тут сразу две странности: во-первых, что во всех семи штатах; во-вторых, разрыв все-таки довольно большой. В принципе, он совсем чуть-чуть выходит за пределы обычной опросной погрешности, так что, возможно, полстеры просто уперлись в тот потолок, который есть у любых подобных технологий. А может нужна еще какая-то калибровка. Кажется, в этот раз справились все-таки лучше, чем в 2016-м, когда победа Трампа для многих стала сюрпризом (сейчас любой исход расценивался как весьма вероятный). (2) Очень велик соблазн предположить, что демократы проиграли выборы в тот момент, когда решили номинировать Байдена. Да, они попытались перестроиться на ходу, но это дало только временный положительный эффект, в значительной степени нивелировавшийся уже осенью. (3) Похоже, что в сильно поляризованном обществе дебаты уже ничего не значат, потому что слышать друг друга никто не хочет. Поэтому победа на них Харрис почти ничего не дала. (4) Возможно, главная слабость демократов кроется в том, что их электорат в принципе хуже голосует, и пока консервативная Америка терпеливо стоит в очереди на избирательном участке, либеральная Америка занята чем-то другим. В этом есть некоторый парадокс: избиратели Трампа намного чаще выражали скепсис по поводу честности и прозрачности этих выборов. Но может быть как раз эти опасения и способствовали мобилизации электората.

В Германии, видимо, решили, что этому миру будет скучно без очередной электоральной интриги и развалили правительственную коалицию прямо в день завершения американской выборной эпопеи. Очень вероятно, что выборы в Бундестаг теперь пройдут досрочно, уже в марте 2025 г. В принципе, не самый плохой вариант: французским коллегам так удалось немножко притормозить местных правых и получить сравнительно спокойный парламент. Только ставки в Германии значительно выше. Но победа Трампа ничего хорошего для немецкой экономики не предвещает (ну может кроме глобального падения цен на энергоносители, но это когда еще будет). К марту очень вероятные негативные эффекты вряд ли дадут о себе знать, а вот к сентябрю вполне даже могут. Короче, будет интересно, пусть и очень нервозатратно. Политика возвращается в формах, близких к экстремальным. Может с ними вернется и то, что совсем потерялось на рубеже веков: споры о будущем в широкой перспективе.

Рано похоронили постмодернизм и поспешили объявить следующий этап метамодернизмом. Я бы поменял их местами и чуть сместил временные границы. Творческая интерпретация канона конца прошлого века и была своего рода мета-, а вот эпоха генеративных моделей действительно рискует стать пост-. Модернизм был эпохой вопросов без готовых ответов, а та эпоха, в которую мы вступаем, рискует стать эпохой запросов к нейросетям, которые способны (пока) давать ответы на основе обработки и рекомбинации существующих знаний, преимущественно модерных по своему происхождению (количественно точно, а может и качественно тоже). Отличие модерных вопросов от пост-модерных запросов очевидно: первые сформулированы так, чтобы получилось новое знание, вторые, напротив, должны предполагать, что ответ уже где-то кем-то дан, пусть и не целиком сразу, иначе запрос бесперспективен. Вот это и будет пост-модерн, действительно обреченный на бесконечное пережевывание старого. Шутка, конечно, но лишь отчасти.

Вчерашняя новость о том, что учителя вместе с детьми мастерили шапочки из фольги по заданию белорусского пранкера, оказалась не фейком. Действительно поверили, что это очередная инициатива партии и правительства. Власти похвалили учителей за патриотический настрой, но пожурили за то, что не отличили пранк от реальной государственной инициативы. А мы еще жалуемся, что школа не формирует критическое мышление.

Илон Маск возглавит Департамент по эффективности госуправления в администрации Трампа. Вживит чипы сотрудникам и переименует США в Y?

Если я правильно понимаю, то закрытие Музея истории ГУЛАГа действительно связано с какими-то проблемами с противопожарной безопасностью и мера эта временная. Но общий контекст сейчас таков, что начинаешь подозревать недоброе. В представлениях нынешней элиты Союз распался в том числе потому, что власть не удержала под контролем интерпретации советского прошлого, и той искрой, из которой разгорелось пламя антисоветской критики, был как раз вопрос о сталинских репрессиях. То есть, вполне возможно, что для власти функционирование этого музея — вполне себе проблема противопожарной безопастности, только политической.

«Парламентская газета» пишет, в минкульте может появиться «лаборатория праздников». Здравая мысль. Лучше создавать их в пробирке, чем высасывать из пальца.

25 раз встречается слово «дискурс» в 38-страничной студенческой работе. Дискурсивный анализ дискурса о дискурсе. В моей кандидатской встречается ровно 2 раза (286 страниц). Слава Богу, что защищался 13 лет назад, сегодня бы не допустили, наверное.

Часто встречается следующий тезис: университетское образование не поспевает за рынком труда, оно должно стать более гибким и адаптивным, иначе этот разрыв убьет всю мотивацию учиться. Логика понятная, но в такой жесткой форме ущербная. Адаптивность – штука хорошая и правильная, но у нее есть своя предельная полезность. Рынок труда меняется не только быстро, но и очень непредсказуемо, так что постоянно адаптироваться под него нереально, а вот сломать образование в процессе адаптации очень даже возможно. Мониторить изменения и повышать эластичность системы – да, отличная идея. Но в любом случае нужно сохранять ориентацию все системы на фундаментальность, потому что только фундаментальное образование может обеспечить выпускникам вузов главный и самый ценный навык – умение учиться самостоятельно и дальше. Если адаптация происходит за счет деградации фундаментального ядра, то это никакая не адаптация, а её видимость. И вот тут главная проблема: ломать и создавать видимость у нас умеют, а вот с поиском баланса и его поддержанием – беда.

Желающим приобщиться к языку Третьего Рейха – welcome to Telegraph. Виктор Клемперер в свое время проделал великолепную работу, я только немного обобщил, ужав содержание книги примерно в 350 раз. Ретроспективно сделать что-то подобное уже не получится: язык нацистских изданий и аутентичных эго-документов анализировать можно, но у него значительная часть материала собрана в живом общении с современниками, которые на этом языке говорили. Уникальное свидетельство эпохи. Нацисты, конечно, не изобретали новояза в оруэлловском смысле слова: не было никаких специальных институций, которые целенаправленно решали эту проблему, да и задачи такой никто не ставил (кстати, в прошлом году Ирина Мизинина написала любопытную книгу-фантазию на тему того, как мог бы выглядеть реальный учебник новояза). Но в одном они похожи: главная задача оруэлловского новояза заключалась в том, чтобы упростить (опростить?) язык настолько, чтобы мыслепреступление стало в принципе невозможным. «Язык Третьей империи» тоже скудный и убогий, выправляющий мысль в удобную режиму сторону. Но это все же, наверное, в большей степени койне, чем самостоятельный язык. Помесь обычного немецкого с тем арго, которое было в ходу у политизированных посетителей мюнхенской пивнушки Хофбройкеллер из отставных военных, сдобренного языком передовиц плохих газет (дальше многие и не читали). Тем не менее, он по-своему любопытен. Enjoy.

Приросту аудитории «Одноклассников» впервые за пять лет нельзя не радоваться: с учетом возрастных характеристик пользователей этой соцсети он может свидетельствовать об увеличении продолжительности жизни.