Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 3. Зеркальный лабиринт: как я ищу правду и нахожу себя

Я искал правду. Честно. Читал только те каналы, которые её знали. Те, что ошибались, я не читал. Когда друзья присылали ссылки на инакомыслящих, я открывал — и находил ошибки в первых же абзацах. Моя правота крепла с каждой прочитанной статьёй. Я не замечал, что ищу не правду. Я ищу себя.

Склонность к подтверждению — старая песня. Ещё в начале семнадцатого века архитектор научного метода писал, мол, приняв что-то за истину, разум подгоняет всё остальное под неё. Современная наука лишь подтвердила: мы непроизвольно фильтруем реальность. Всё, что совпадает с картиной мира, — в библиотеку памяти. Всё, что противоречит, — в мусорную корзину, даже не распаковывая.

Алгоритмы превратили этот баг в фичу. Они знают: ничто не держит пользователя так крепко, как ощущение собственной правоты. Лента подсовывает мои же мысли, только в профиль и с подсветкой. Я смотрю в неё, как в зеркало. И вижу самого себя — умного, проницательного, не поддающегося на манипуляции. Идиллия. Зеркальный лабиринт, из которого нет выхода, потому что я не хочу его искать.

Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 4. Навязчивый мотив: почему дурацкая песня становится родной

Мелодия была дурацкой. Слова — бессмысленным набором слогов, будто их генерировал сломанный калькулятор. В первый раз я выключил радио через десять секунд. Во второй — через пятнадцать. На двадцатый — поймал себя на том, что насвистываю её в душе. И уже не помню, когда именно мерзость стала привычкой, а привычка — почти что любовью.

Этот фокус называется «эффект знакомства с объектом». В конце шестидесятых некий психолог с труднопроизносимой фамилией показывал людям китайские иероглифы и бессмысленные закорючки. Чем чаще показывал, тем больше они нравились. Мозг — ленивая скотина. Всё знакомое он автоматом помечает как безопасное. А безопасное — приятное. Экономия энергии, ничего личного.

Индустрия пропаганды и рекламы отлила этот принцип в граните. «Голосуй сердцем». «Вместе мы сила». «Стабильность и развитие». Смысл выхолащивается уже к десятому повтору, остаётся тёплое, уютное узнавание. На выборах побеждает не тот, чья программа лучше, а тот, чья рожа чаще мелькала в ящике.

Теперь алгоритмы довели эффект до гомеопатических доз. Бесконечные короткие видео, одни и те же звуковые дорожки, мемы, фразы. Я люблю то, что знаю. А знаю я лишь то, что мне показали достаточное количество раз. Кто решает, что показывать, — решает, кого и что я буду любить. Просто и страшно. Как хорошая попсовая песня.

Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 5. Аутсорсинг памяти: почему я не помню даже собственный номер

Раньше я помнил номера телефонов. Десятки. Домашние, рабочие, друзей, первой любви. Теперь я не всегда могу с первого раза вспомнить даже собственный. Зачем? Оно всегда под рукой — в облаке, в контактах, в синхронизированной записной книжке. Память переехала из черепной коробки на сервер где-то в Ирландии. Или в Исландии. Я не в курсе, где именно. И не узнаю, пока сервер не отключится. О! Тогда об этом будут отрубить со всех налоговых колоколен.

Эффект Google описан в 2011 году группой психологов под руководством Бетси Спэрроу. Люди, знающие, что информация будет доступна в сети, хуже её запоминают. Мозг перестаёт хранить факты и вместо этого запоминает путь к ним — ссылку, поисковый запрос, папку в закладках. Эволюционно логично: зачем таскать с собой библиотеку, если рядом читальный зал?

Проблема в том, что читальный зал принадлежит не мне. Он принадлежит корпорации, которая решает, какие книги держать на полках, а какие списать в утиль. Которая записывает, кто какую книгу спрашивал. Которая может в любой момент изменить каталог, и я даже не замечу, что какой-то книги больше нет — я ведь не помню, что она там была.

Цифровая амнезия — это не просто забывчивость. Это передача памяти на аутсорсинг. Я помню только то, что алгоритм счёл нужным мне напомнить. История пишется не победителями, а владельцами серверов. И я — лишь гость в этой библиотеке, которому выдают книги по разнарядке.

Пандорама

Упомянул я тут давеча в своём дневнике ящик Пандоры. И решил освежить память — кто из такая и что у неё за имечко?

Оно, как водится, составное: всё+дар. То есть «вседарящая», а не «всем дающая», как могло показаться. У неё вообще-то был муж — брат Прометея, на секундочку. По сути это древнегреческая Ева. Только она не яблоко из колхозного сада скомуниздила, а решила бухнуть из кувшина. Именно из кувшина. Ящик появился при ошибке перевода на латынь.

Но вернёмся к составному имени и представим, что происходит оно из других языков. И оставим, так и быть, ящик. Привыкли уже к нему.

Пани́ До́ра
Польско-литовская помещица средних лет. Живёт в усадьбе с запущенным садом и сотней кошек. Ящик пани Доры — это её погреб, заставленный банками с соленьями, среди которых случайно закатаны все мировые несчастья. Когда молодёжь просит открыть погреб, пани Дора вздыхает: «Деточка, оно тебе надо?». Но ключи даёт. Потому что пани Дора — не злая. Она просто устала. И надежда у неё — на дне банки с огурцами.

Пан д'Орá
Французский аристократ, сбежавший в Речь Посполитую после дуэли. Носит камзол, слегка поеденный молью, и монокль, которого никто не видел. Его ящик — это шкатулка с мемуарами, где на сорока страницах описана одна только улыбка герцогини Оранской и ни слова про беды мира. Беды мира его не интересуют. Он считает, что это дурной тон. Но если шкатулку открыть — все несчастья вырываются наружу с французским прононсом и требуют сатисфакции. Пан д'Ора стреляется с каждым. И, разумеется, побеждает. Потому что у него — золотое имя.

Пан до Ра
Древний праславянский божок. Существовал ещё до того, как Ра выкатил солнечную колесницу на небо. Жил в полутьме, питался сырой репой, ящика не имел. Вместо ящика у него был туесок из бересты. В туеске лежали: простуда, ломота в пояснице, неурожай и первая в истории депрессия. Когда Ра взошёл, пан до Ра сказал: «Ну наконец-то» — и закопал туесок под дубом. Но благопристойная публика его откопала. Теперь у нас есть всё: и солнце, и поясница, и депрессия. А пан до Ра просто спит. И видит вещие сны.

Пани́ До́ра
Замужняя дама за пятьдесят. Живёт где-то на границе Украины и Беларуси, держит ящик в серванте, между хрусталём и неотправленными письмами Якубовичу. Когда соседка спрашивает: «Шо там у тебя, Дора?» — она поджимает губы: «Та ничого такого». И молчит. Ящик заперт. Беды там переложены лавандой. Пахнет хорошо, но не открывается. Пани Дора знает: если выпустить — придётся убирать. А у неё и так полы не мыты.

По́нас До́ра
Господин Дора, литовский чиновник среднего звена в департаменте несчастий. Носит серый костюм и очки в тонкой оправе. На его столе — регистрационные журналы. Каждая беда учтена, пронумерована, подшита. Холера — в пятую папку слева. Депрессия — в седьмую, с пометкой «в работу». Без очереди не примут. Господин Дора пьёт чай, поглядывает на часы и говорит: «Ваше несчастье ещё не подошло. Ждите». И ведь ждут.

Пан д'Ор
Золотой хлеб в витрине булочной на Монмартре. Корочка блестит, мякиш обещает райское наслаждение. Но стоит надкусить — и во рту осколки, пепел, горечь всех мировых катастроф. Булочник говорит: «Мсье, это же метафора». А ты стоишь с окровавленным ртом и думаешь: ну и хлебушек. Надежда, кстати, в виде изюминки. Но её никто не нашёл.

Пандю́ д'Ор
Золотой повешенный, снятый с петли ровно в тот момент, когда он уже всё понял про человечество. Его вынули, отряхнули и говорят: «Ну, рассказывай». И он рассказывает — спокойно, без надрыва, перебирая верёвку в руках. И человечество слушает. Потому что человек, которого только что сняли с петли, имеет право на правду. Пока верёвка в руке, ящик открыт.

Пан д'О́ра
Хлеб часа. Время — пекарь. Ты — тесто. Каждый час засовывает тебя в печь и вынимает новый ломоть. Утром ты свежий багет, к вечеру — чёрствый сухарь. А в ящике у — не беды, а просто крошки. Те самые, которые ты не смог съесть. Они копятся, копятся, и однажды ты открываешь ящик, а там — целая буханка невыплаканных слёз. И ты её жуёшь. Потому что время — пекарь. А ты — в печи.

Пан-Долор
Всеболящая — не та, что дарит, а та, что вмещает. Её кувшин наполнен не дарами богов, а тем, что человечество веками сливало в сточную канаву приличий. Каждый вопрос — не праздное любопытство, а вскрытие. Не «почему?», а «дай посмотрю, где гниёт». Гнойник зреет долго, но когда его вскрывают — благопристойная публика морщится: «Фу, как некрасиво». А это не некрасиво. Это правда. Которая слишком долго притворялась, что её нет.

Пан де О́ро
Позолоченный багет на алтаре Саграда Фамилия. Туристы фотографируют. Верующие крестятся. Никто не ест. Потому что это не хлеб, а символ хлеба. И беды в ящике — это не беды, а символы бед. Их не проживают — их выставляют. Красиво, с подсветкой. А голодный стоит у алтаря и думает: «Можно мне хоть корку?». Нельзя. Это же золото. Им можно только подавиться.

Панда Ра
Солнечная панда. Сидит в бамбуковой роще, жмурится на светило и держит в лапах ящик. А в ящике — все беды мира. Но ей пофиг. Она панда. Она медитирует. И когда благопристойная публика попросит открыть ящик, Панда Ра зевнёт, перевернётся на другой бок и скажет: «Не сегодня». Потому что солнечной панде не прикажешь. Она — дзен-трикстер. Она — просветлённая лень. И я, кажется, хочу быть ею, когда вырасту.

Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 6. Хор из одного голоса: как я стал эхом собственного крика

Я зашёл в комнату, где стены возвращали только мой голос. Сначала это было приятно. Каждое слово усиливалось, подтверждалось, становилось истиной. Я говорил — и слышал себя со всех сторон, многократно и неоспоримо. Потом попытался сказать что-то новое. Стены не поняли. Вернули искажённое, чужое, враждебное. Я замолчал. Заговорил снова — уже по-старому. Стены одобрительно загудели.

Это и есть эхо-камера. Алгоритмы, заточенные под удержание внимания, быстро выяснили: несогласие вызывает дискомфорт. Дискомфорт — уход с платформы. Платформа этого не хочет. Она хочет, чтобы я сидел и скроллил вечно. Поэтому лента формируется не по принципу достоверности, а по принципу «вам понравится». Понравится — значит, подтвердит уже имеющуюся картину мира. Любое отклонение — атака. Любой несогласный — враг.

Страх оказаться белой вороной, описанный ещё в экспериментах середины прошлого века, теперь автоматизирован. Я вижу счётчики лайков и репостов и подсознательно сверяюсь: большинство уже определилось. Присоединяюсь. Не потому, что убедили аргументы, а потому, что не хочу остаться в проигравшем меньшинстве.

Эхо-камера не изолирует меня от информации. Она изолирует меня от реальности, в которой моё мнение — лишь одно из многих. В моей камере оно — единственное. Потому что других голосов я просто не слышу. Идеальный хор. Дирижёру даже не нужно взмахивать палочкой.

Единственный Фон Триер, который мне по вкусу, вошёл в альбом «Вандализм Дали» Эрнесто Заткнитесь.

…в пол-шестого утра,
Над меланхолией разобранной кровати.
Неосторожная бессонница права.
Чернила медленно бредут в зиме тетради…

…В час равнобедренной с вершиной в предрассветной тиши
Будь смел не офисом, догадлив, ненасытен.
Это не мир, это твои цветные карандаши;
Это — великая инерция открытий…

Единственная Меланхолия Триера, достойная внимания, легла заглавным треком на альбом Даарики.

…ОН сидит у экрана, погода нелётная,
ОН роняет с Небес мёртвые самолёты.
ОН устал от чудес, видя их производные,
ОН так одинок, что не хочет знать, кто ты.
ОН сидит у экрана и горько плачет:
«Послушайте, но я хотел иначе,
Я придумал Любовь, она дорого встала Адаму,
Но вам, но вам я хотел отдать её даром.
Вам»…

Поясню. Мне совершенно не нравятся фильмы Ларса фон Триера и я не понимаю, за что его превозносят. А «Меланхолию», не смотря на Кирстен Данст, я считаю жалкой пародией на рассказ Рэя Брэдбери «Вышивание».

Как-то так.

Вчера узнал о существовании исполнительницы народно-хороводных напевов с блатной кликухой BEARWOLF. На мой взгляд она очень крута и неординарна. Именно как певица. Чуть ли не в каждом треке она сжимает и разжимает связки, переключая тембры — от бэбивойса до низкого и грубого голоса с примесями этники и горлового пения. Моё почтение.

А теперь я буду душнить. Да, я понимаю, что всем давно глубоко насрать на употребление в песенных текстах слов, не подходящих друг другу по смыслу. А устаревших слов — и подавно.

В тексте песни BEARWOLF «ДВУГЛАВЫЙ»…

Кстати! Что за идиотская манера всё писать капсом? Строчные буквы — это слишком мелко?

Короче. В припеве у госпожи Василевской есть строка: «Спасает рука королевской десницы». Но «десница» — это и есть рука. Правая. А левая — «шуйца». Маслянисто ведь получается, не? Я в курсе, что «Десница короля» — это государственная должность Вестероса. Но позвольте! «Королевская десница» и «Десница короля» — это две большие разницы. Я бы даже сказал: координальные.

Во втором случае мы говорим об официальном наименовании поста высшей придворной номенклатуры Семи Королевств. Что-то типа визиря, премьер-министра, первого после бога. В оригинале — Hand of the King. То есть, в принципе, любая рабочая верхняя конечность Владыки. Видимо, на случай леворукого монарха или амбидекстера.

Первое же — в прямом смысле «правая рука короля». Или его силовики без умовиков. Или «королевская власть» вообще. Ну, или шутливо-нарицательное по отношению к правой руке мастера. Так что «рука руки короля-правши» больше похоже на описание трёхруких мутантов с невообразимым количеством пальцев в исполнении нейросетки.

И даже если так называть ближайшего соратника любого сферического короля в вакууме, то, — один хрен, — тавтологичность не получается скрыть переносным смыслом уточняющего синонима. Возможно, использование двух архаизмов, — длань вместо руки, — спасло бы шальную императрицу. Или два переносных смысла: «рука спасения королевской десницы» сыграли бы на руку двуглавому дракону.

Кстати! Вполне может быть, что этот же многорукий шива вскользь упоминается ещё в одном треке. В первом куплете фита с Horus'ом ATL зачитывает строку: «Девочка глупая не понимала, чьи под подолом десницы». А чуть раньше он называет героиню трека «белокурой Кхалиси». Точно — трёхрукий король. Но что, если это о правых руках нескольких человек? Или о банде лордхендов-лапальщиков? Однако баба в обоих текстах, безусловно, одна и та же.

Авторской глухоты не лишены даже великие и давно мёртвые поэты. Но любим мы не за минимализацию ошибок, а за талант, который с лихвой перекрывает праворукую машинальность их допущения.

Девять капель
 
Просыпался от пьяного сна
В душных сумерках выживший свет —
Тонкой змейкой дурного вина
Заструилась под лезвием смерть.
Пробужденье несёт только боль,
Вспоминанье изломанных лет —
Вечный клоун, сегодня изволь —
С драмой жизни встань тет-а-тет.
Ну, давай же, хоть раз расскажи,
Как великим ты комиком стал.
Поднимая похмельный бокал,
Нам сыграй одноактную жизнь.
 
Нет, постой! Не накладывай грим —
Краска истину скроет от нас.
Пусть предстанет актёр живым, —
Ты себя нам сыграй сейчас.
Нам не надобно пышных одежд,
Не хотим черезмерных прикрас
И афиш — это всё для невежд,
А для них вчера был рассказ.
Нам яви простодушную быль,
Чтобы мы не узнали подмены,
Чтобы стыли от страсти вены,
Чтоб сердца танцевали кадриль.
 
Нет, не смей! Пусть на этом столе
Остаётся священная грязь,
Громоздятся бутылки… Налей! —
Мы давно уж не пили, паяц.
Пусть зашторены окна, и дым,
Черепки от расколотых ваз…
Мы сильны, — по делам воздадим, —
Ты себя нам сыграй сейчас.
Режут слух декораций шумы,
Пусть начнется без фальши игра.
Принимали тебя на «ура»,
Ты плени нынче наши умы.
 
Удивленью предела не знать!
Ты родился и жил, и умрёшь?! —
Это всё, что ты смог рассказать.
Ты великим актёром слывёшь?!
Ты не смог свою жизнь нам сыграть,
Так сыграй нам хотя бы смерть.
Платит Рок! Дай ему посмотреть,
Как с ножа будет кровь стекать!
Не проснувшись от пьяного сна,
Не увидишь ты более свет.
Девять капель дурного вина —
Вот и всё вспоминание лет.
 
11 марта 2003 года.

6 июня, 17 00  — «Мистический трансреализм», творческий вечер поэта, рок-барда, прозаика, сценариста, критика, члена Союза Литераторов РФ, кавалера медали «Н.В. Гоголь. За сказочную литературу» и основателя Проекта #РЦЫ! Александра Бережного (Загорянский).

В День Русского языка на сцене Музыкальной Гостиной состоится встреча королёвских зрителей с апологетом двух оригинальных художественных методов — мистического трансреализма и клинического экзистенциализма — Александром Бережным.

Александр  — продолжатель литературной династии, сын поэта, журналиста, редактора, переводчика, основателя литературного объединения «Рубикон» Анатолия Павловича Бережного, о котором можно подробнее прочесть в Википедии.

Унаследовав традицию, но творчески переосмысляя отцовские принципы, Александр создал собственное художественное пространство, в котором реальность пропущена через миф, а экзистенциальная рефлексия доведена до уровня беспощадной «клинической» диагностики души.

Мистический трансреализм — метод, при котором художник не изображает реальность, а преломляет её через мистические, архетипические структуры, превращая бытовое — в сакральное, а сакральное — в фарс. Клинический экзистенциализм — метод, соединяющий экзистенциальную философию с беспощадной, «диагностической» фиксацией пограничных состояний души: депрессии, разорванности, страха, надежды. В стихах Александра Бережного быт встречается с вечностью, любовь балансирует на лезвии ножа, смерть становится собеседником, а внутренняя разорванность времени обретает голос.

На вечере прозвучат стихи разных лет (от ранних опытов 1998 года до текстов 2025–2026 гг.), песни под акустическую гитару, предполагается откровенный разговор автора со зрителями о природе творчества, поэтическом методе и о том, зачем сегодня нужна поэзия, которая не боится заглядывать «за край». Особое внимание будет уделено диптиху «Сонет #3 — Сонет #22» — десятилетнему диалогу поэта с самим собой, наглядно демонстрирующему эволюцию интонации и зрелость метода.

Адрес гостиной: Королев, ДиКЦ Костино, улица Дзержинского, д 26. 3 этаж, к 319, Лунный зал.