Эразм Роттердамский перевёл это как Hic Rhodus, hic salta. Потом Гегель предложил неожиданную языковую игру: Hier ist die Rose, hier tanze. Здесь, говорит, роза, здесь танцуй. Для него «роза» — символ разума. Но танцы с розами — разве не?… Хотя танго в те времена ещё не изобрели. Поэтому Маркс подхватил ход: «вот в чём заключается трудность, здесь и покажи, как ты её разрешишь». Ленин переводил фразу как «Здесь Родос, здесь пляши» и использовал в политических статьях, призывая к решительным действиям.

Благодаря отцу «Родос» для меня — это не остров в Средиземном море. Это место, где я сейчас нахожусь. Это сегодняшний день, сегодняшнее состояние, сегодняшняя возможность или невозможность прыгнуть. Нельзя откладывать прыжок на потом, на «когда-нибудь», когда появятся свидетели, когда будет настроение, когда станет легче. Родос всегда здесь. Прыжок — сейчас. Даже если это маленький прыжок. Даже если это просто строка в дневник — ты уже лежишь в направлении Толстого. Клонит то ли к закату, то ли к презренной прозе — и ты стал китайским фонариком русской поэзии. К тому же сегодня у тебя всегда и везде есть с собой гаджет, в который ты можешь фиксировать все свои прыжки. Все линии, вензеля и загогулины твоего некогда весьма загульного разума. Анализировать твоё сегодняшнее состояние и перепонимать день вчерашний через призму новых знаний, осознаний и признаний самому себе.

Делает ли это писателем? Нет. Но я стремлюсь наработать девяносто девять процентов усердия, имея в загашнике единицу вдохновения. И очень надеюсь, что Вселенная мне ниспошлёт щепотку везения, чтобы я смог представить свои скромные труды и городу, и миру.

Здесь Родос. Здесь прыгаю. Каждый день. Даже если прыжок — всего одна строчка в дневник.

Клинический экзистенциализм

Сначала я придумал термин. Сидел, пил растворёффе, смотрел на схему приёма лекарств и думал: вот как я пишу. Это не философия. Не литература. Не метод. Это способ не сдохнуть между утренним и вечерним приёмом.

Полез смотреть в телефоне. Как всегда. Сначала по диагонали, потом с карандашом. И обломался. Ибо всё уже было. Тысячу лет назад. И две тысячи. И вчера в каком-нибудь канале обкуренного шизоида, который фиксировал спуск своей жизни в унитаз теми же рублеными фразами. Без пафоса. Без слёз.

На заре, когда тебе не хочется подниматься, Марк Аврелий вставал-таки, чтобы человеческое дело делать. Это не нравоучение. Это протокол. Он просто записывал своё «впадлу» на койне. Никакой романтики. Встал — молодец. Не встал — тоже данные. Раз уж Цою вставать не лень, то и стоицизм Сенеки стоит считать списком симптомов. Головные боли, шум в ушах, отвращение к пище. И ирония сквозь зубы. Не «о судьба, за что», а «херово, ну и херово, зато есть время подумать». Как похмелье — хоть и безалкогольное, зато каждодневное. Но и Ницше нюни не распускал. По-немецки звучит как-то иначе, но суть та же. Мигрень. Тошнота. Светобоязнь. И он не причитает, а бьёт афоризмами в сведённую бруксизмом челюсть. Тоже фиксация, тоже от первого лица, тоже без скидок.

«Московский дневник» — бытовая онтология с синдромом хронической усталости за сто лет до того, как ему дали название. Вышел. Холодно. Купил спички. Не нашёл, что съесть. Лёг. Не уснул. Клинический экзистенциализм без диагноза. Или состояние после смерти матери, записанное в «Дневнике скорби» с точностью метеосводки. Плач. Интервал. Снова плач. Сухость во рту. Это не литература. Это лаборантский журнал души.

Романы, очерки, рассказы, блог-посты… Как анамнезы ходячих расстройств. Тревога, паника, бессонница, мигрени. Длинные периоды, срывающиеся в короткие выдохи. Без хэппи-энда. Без ответа.

А Гиппократовы афоризмы? «Жизнь коротка, путь искусства долог». Это не мудрость. Это констатация усталости человека, который каждый день смотрит на гной, мочу, судороги и не может вылечить даже насморк. Протокол, за которым — экзистенциальный ужас. Эпикурейцы, кстати, фиксировали страхи и боли в таблицы. Чего боишься? Смерти. А смерть — это отсутствие ощущений. А отсутствие ощущений — не больно. Выдохнул. Записал. Пошёл дальше. Тоже метод.

Так что я не придумал ничего нового. Я просто дал имя тому, что уже было. Назвал — и сразу стало легче. Как когда говоришь наконец врачу, что у тебя творческая меланхолия, странно похожая на смешанный эпизод с ультра-быстрым циклированием. Раньше просто страдал и молчал. Или карябал стихи про мировую тоску. А надо было писать: «Проснулся. Сходил в туалет. Запил таблетоны дерьмовым кофе. Не помогло. Лёг обратно». И в этом вся разница между романтизацией и клиническим экзистенциализмом. Первое — красиво и бесполезно. Второе — уродливо и спасает.

Термин мой. Но традиция — не моя. Она от тех, кто до меня сидел с чугунной головой, поддерживаемой костылями предплечий, курил, пил что-то мутное и записывал: «Виски сдавило. Снова. Пульс в зубах. Надо бы поесть. Лучше напишу что-нибудь. Может, лучше станет. Или не станет».

Им не нужна была слава. Им нужно было не развалиться.

Мне — тоже.

Глубокий отдых и другие обманы

(Часть первая)
 
Джим Керри сказал что-то красивое. Ну, не совсем он. Позже выяснилось, что стырил у Джеффа Фостера, британского духовного учителя с лицом человека, который вряд ли знает, что такое «не встать с кровати». Но из голливудского рта, прошедшего этот путь, звучало громче. Депрессия, мол, это глубокий отдых. Твоё тело говорит: «Да пошёл ты, я больше не хочу быть этим персонажем».
 
Я пересматривал и пересматривал этот ролик, выдранный из контекста и завирусившийся в ютюбе. Как точно, думал я. Как красиво, думал я. Опасно красиво, думал я. Этакая таблетка без инструкции — вроде бы помогает, но через три дня ты уже не понимаешь, где твоя депрессия, а где ты просто решил, что тебе надо отдохнуть от себя. Но что об этом говорят другие. Не медийные персоны, а те, кто лечит, исследует, считает нейроны и рецепторы. И вот тут началась серая зона.
 
Но сначала — быт. Проснулся около семи. Выпил таблетоны. Лёг. Проснулся часов в девять. Поел. Лёг. Проснулся, переставил назвонивший ещё будильник на попозже, включил отрубившийся VPN, включил ютюб, уснул. Проснулся в час с лишним. В интернете снова кто-то неправ. Высказал своё «фе». Произвёл исследовательские изыскания в области цитат и мнений по поводу депрессии, гипомании и серой зоны. Чрезвычайно. Сегодня сам я на подъёме и в ремиссии одновременно. Странное состояние, когда ты можешь писать длинные тексты, но при этом знаешь, что через три дня, возможно, не встанешь. Активная моя часть требует структуры. Творческая хочет красиво. Гуманист сочувствует всем, включая Джима Керри. А трикстер из-за плеча шепчет, что надо обязательно ввернуть про магнитные бури. Типа, это всегда работает. Ладно. По порядку.
 
Красивая ложь и скучная правда о депрессии заключается в следующем. Метафора «глубокого отдыха» — это наркотик. Потому что она снимает вину. Если депрессия — это отдых, то я не ленивый, я просто в глубоком ретрите. Тело мудрое, оно само знает, когда остановиться. Надо послушать себя, принять, выдохнуть. Звучит как описание спа-курорта в Тибете. А не как то, что ты ползаешь на карачках до туалета, потому что встать в полный рост — это перебор. Как делала это месяц за месяцем Кей Редфилд Джеймисон, психиатр, живущая с биполярным расстройством и говорящая об этом без метафор. Это не отдых. Это выживание. Разница примерно как между пятизвёздочным отелем и каторгой.

(Продолжение следует…)

Глубокий отдых и другие обманы

(Часть вторая)

Питер Крамер, психиатр, написавший «Слушая Прозак», жёстко проходит по этой романтизации: «В депрессии нет ничего героического. Это чисто биологическое заболевание, которое наносит серьёзный урон сердцу, сосудам, мозгу». Он прав. И это скучно. Потому что скучная правда в том, что депрессия это не путешествие к себе, а разъёбанная биохимия. Серотониновая яма. Дезорганизация коркового ритма. Термины, которые звучат как проклятия, но на самом деле просто описания.
 
Но Джим Керри не один. Идея депрессии как отдыха от персонажа витает в воздухе давно. Многие уже говорили нечто похожее. Но без красивой упаковки. Биполярник Сивен Фрай, например, про приём лекарств, чтобы не стать ни слишком возбуждённым, ни слишком подавленным до точки самоубийства. Не про отдых, но про стабилизацию. Он вообще молодец — фиксирует, а не романтизирует. Клинический экзистенциализм на BBC. Леди Гага раньше корила себя, а потом поняла, что родилась такой. И теперь пьёт таблетки от депрессии каждый день. Тоже, конечно, не «глубокий отдых». Зато принятие без смирения. Полуденный демона Эндрю Соломон гораздо ближе. «Противоположность депрессии — не счастье, а жизненная сила. Депрессия — это когда ваше Я берёт отпуск». Отпуск. Но тут же уточняет, что отпуск не только от работы и всех окружающий, а от себя самого. И это не расслабление, а исчезновение.
 
В итоге все говорят о депрессии либо как о болезни, либо как о метафизическом провале. Но речь о самом опасном пути. Потому что под него легко подвести «я просто устал, схожу в баню, попью травки». А травка не поможет. Даже если её курить в бане.
 
Теперь про другую сторону. Ту, которую никто не хочет лечить. Ту, которую продают как норму. Про состояние, когда ты чувствуешь себя богом. Спишь по четыре часа, генерируешь идеи, покупаешь ненужные книги и вещи, начинаешь три проекта одновременно и заканчиваешь из них ноль. В гипомании при БАР II ты чувствуешь себя хорошо. Настолько хорошо, что ты не идёшь к врачу. Зачем? Я же наконец-то живу!
 
У той же Кей Редфилд Джеймисон цвета становятся ярче, музыка ощущается как нирвана, жизнь кажется серией блестящих идей. Но она предупреждает, что после мании наступает самая сильная депрессия. И у тебя есть прекрасная причина быть в ней ещё больше, потому что до этого могла не волноваться о деньгах, даже если бы попыталась.

(Продолжение следует…)

Глубокий отдых и другие обманы

(Часть третья)

Качели. Вверх — воодушевление, вниз — дисфория. И между ними — никакого «отдыха». Только тошнота от перепадов. А психиатры доливают скуки. При БАР II подъёмы относительно мягче, — поясняет доктор Эрнест Расиди. Поэтому пациенты чувствуют себя «аномально хорошо» и не видят проблемы. Звучит как оксюморон. Но это правда. Нормальное «хорошо» — это когда ты выспался, поел, поработал и вечером посмотрел сериал. Аномальное — когда ты в три часа ночи пишешь эссе про клинический экзистенциализм, а завтра в восемь на работу. И ты не устал. Ты вообще почти не устаёшь. Дня два-три. Как будто ты напудрил нос и бежишь свой очередной марафон. Но ты чист. Если не считать антидепрессанты, нормотимики, обезболы и литры кофе, который уже идёт как вода.
 
И вот тут возникает вопрос: где грань между высокой продуктивностью и гипоманией? Ответ: нигде. Или везде. Это серая зона.
 
Ты просыпаешься. Не бодрый, не разбитый. Просто никакой. Голова ватная. Сил нет. Но ты не в депрессии. Депрессия это когда не можешь встать. А ты встал. Выпил кофе. Даже почистил зубы. Но всё равно чувствуешь, что что-то не так. Что с тобой?
 
— Магнитные бури? — О, как же их любят бабушки у подъезда!
— Низкое давление? — Купи тонометр или зайди в поликлинику.
— Выгорание? — Тебе просто надо взять отпуск. В крайнем случае — сменить работу.
— Хроническая усталость? — Так это авитаминоз — фрукты, бады, компливиты.
— Просто устал? — Да, нужно ложиться пораньше, чтобы высыпаться.
 
Ни одно из этих объяснений не работает. Отдых не помогает. Витамины — тоже. А давление у тебя в норме, ты проверял. Что это? А это — малая депрессия. Серая зона. Состояние между эпизодами, когда у тебя есть остаточная депрессия (потеря энергии, ангедония), когнитивный туман (не можешь читать больше двух страниц) и нарушения сна (засыпаешь в час ночи и просыпаешься в пять или спишь целый день, не высыпаясь при этом).
 
Около половины всех пациентов с БАР II имеют остаточные депрессивные симптомы, — говорит психиатр Франко Бенацци. И длятся они более двух лет. Два года. Серой зоны. Не депрессии, которая была бы даже понятнее — она выжигает. А тут — просто дым. Ты медленно тлеешь. Не светишь, не сгораешь, но и не живёшь.
И главная проблема в том, что эти симптомы не отличаются от обычной усталости. Ты идёшь к терапевту, сдаёшь кровь, пьёшь магний, спишь по выходным до обеда. Не помогает. Потому что это не усталость. Это биполярное расстройство, которое не хочет называть себя по имени.
 
Серую зону не видно. Потому что нет критериев. Для психиатра субклинические симптомы — это те, которые не дотягивают до диагноза. А значит, их как бы и нет. Формально ты здоров. Но по факту — разваливаешься. Но и замечать их тоже отказываешься. Ибо признать, что у тебя хроническая нестабильность настроения, — это страшно. А сказать «у меня давление упало» — безопасно. Магнитные бури — вообще идеальное объяснение: никто не может проверить, а ты выглядишь метеозависимым и чувствительным. А не психически больным. Да и общество поощряет гипоманию. Если ты в серой зоне, ты не гиперактивен — ты просто «устал». А вот если ты в лёгкой мании, ты — молодец. Ты работаешь как волк, спишь по пять часов, ведёшь блог, растить детей, ходишь в зал. Ото всюду только и слышишь: «Как ты всё успеваешь?!». А потом ты падаешь. И это уже не вызывает восторга. «Что-то ты расклеился».

(Продолжение следует…)

Глубокий отдых и другие обманы

(Часть четвёртая)

Я сейчас пишу это в состоянии, которое психиатры назвали бы «ремиссия с субсиндромальными симптомами». А я называю «вроде живу, но зачем — непонятно». Гипомания уже прошла — та, что дала мне энергию на первые три тысячи слов. Осталась ровная, как асфальт, поверхность. Ни радости, ни грусти. Просто строчки. Передышка между боями.
 
— Депрессия — не глубокий отдых. Отдых выбирают, депрессия выбирает тебя.
— Гипомания — не суперспособность. Это кредит, который придётся отдавать с процентами.
— Серая зона — не выгорание. Это хроническое тление, которое сжирает годы.
 
Джим Керри хотел как лучше. Он хотел снять стигму, дать надежду. Но надежда, основанная на красивой метафоре, — это фальшивка. Как кофе без кофеина. Пьёшь, а толку ноль. Настоящая надежда — скучная. Она называется «ламотриджин», «терапия», «сон по расписанию» и «признать, что ты болен, но это не конец». И ещё — «писать». Потому что текст — это единственное место, где я могу совместить медицинский протокол, экзистенциальный ужас и иронию. И не сдохнуть между утренним и вечерним приёмом.
 
P.S.: Всё, что вы прочитали, — не руководство по самодиагностике, а художественное эссе. Если вам херово — идите к психиатру. А не в комментарии писать «у меня тоже магнитные бури». И не берите с меня пример — не занимайтесь самолечением. Писательство поддерживает, но не спасает. Я к доктору уже сходил. А вы?

Тридцать три андеграундных литератора фаллометрировали, фаллометрировали, да не выфаллометрировали.

Позвал меня друг в команду поэтов послэмиться с другой командой поэтов. Я не мог отказать. Во-первых, приятно, что хотя бы мой друг до сих пор считает меня поэтом. Во-вторых, мне достаточно того, что было во-первых.

Поэзия, — как и любое искусство, — субъективна. Восприятие поэзии — субъективно втройне. Моё восприятие поэзии — субъективно в кубе. И я, сквозь кубизм собственной субъективности, понимаю, что те три балла из двухсот шестидесяти с хреном, которые мы проиграли, в принципе, фигня. Но мы проиграли команде, бывшей минимум на голову ниже нас — и в стихах, и в подаче, и даже ростом. Зашкварно? Нет. Обидно? Нет. Вопросы к зрителям, которые были судьями? Да.

А ещё какой-то незнакомый чувак, проходя мимо меня, сказал: «Тебе незаслуженно низкие оценки поставили. Ты был крут». Спасибо. Нет, правда. Приятно. Особенно, учитывая, что в своём раунде я сыграл в ничью. А как приятно было бы, если бы я проиграл — ваще не реально. Быть непризнанным гением для ценителей — это приятно и почётно.

Я остался доволен вечером.

Не-чит-ерЪ

Сегодня я — обычный зритель:
я не хочу читать стихи,
как в поиске насущной тити
слепой щенок в стране глухих;
как будто паперть местной сцены,
пока не попранная мной,
неутолимой стала целью —
алкоголающей виной.
Я не хочу подсвечник бражный
лупить немеющим крылом,
чтоб неумелую вальяжность
до одурения несло.

Сегодня я — простой прохожий,
арбат для откровенья душ;
фундаментом в ломбард заложен
под заведения для дружб.
Я — воплощённое вниманье,
тончайший искушённый слух:
мол, однотипность этих зданий —
трухленья старческого дух
и триста лет неистребима;
что поспевает всяк пострел —
и глаз, и губ, и кассы мимо —
корневолосьем свежесмел.

Сегодня я — зевака праздный
и потребитель непотребств:
готов глагол мышастой масти,
не заправляя смыслом, съесть;
строке невыверенной бредни
способный сердце распахнуть;
в сентенциозности середней
не видеть старческую хну.
Готов, — но буду ли полезен,
воспринимая без гримасс
недопрочувствия поэзий
недопоставленнейший глас.

Сегодня я — зануда грешный,
теория — мой буцефал.
Я — моль на обе ваши плеши:
барон, скупой на лесть похвал,
швырявший сам себе перчатку
и вас — порой в без-сценный зал —
за сатисфакционной взяткой,
как сумму цельных бесов, звал.

Махну — рискованно-небрежен —
и коньяка, и на судьбу:

княжну стихов
я брошу
в стрежень,
как в набежавшую
толпу.

2 июня 2018 года.

Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 0. Вскрытие покажет: почему мы видим не то, что есть, и верим в то, чего нет

Мой мозг — древний шаман, запертый в пещере черепа и вооружённый каменным топором. Он не ищет истину — он ищет хищника. И находит его повсюду: в новостной ленте, в комментариях, в собственном отражении. Задача выживания в саванне решена блестяще. Задача ориентации в мире, где тигров заменили алгоритмы, — провалена с треском.

Эти сбои называют когнитивными искажениями. Звучит безобидно, как «лёгкое недомогание». На деле — набор отмычек, которыми любой умелец вскроет вашу картину мира, не оставив царапин. Вы даже не заметите, что вас взломали. Вам покажется, что вы сами так решили.

Я собрал здесь свой личный бестиарий. Не для того, чтобы поставить диагноз человечеству — оно безнадёжно. А чтобы, глядя на них в упор, перестать шарахаться от каждой тени. Чтобы отличать боевого дракона от галлюцинации уставшего мозга. Охота объявляется открытой. Оружие — цинизм и пристальное внимание к тому, как вас водят за нос. В первую очередь — вы сами.

Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 1. Тени на стене платоновой пещеры: почему мы верим в падающие самолёты

Статистика утверждает: умереть в авиакатастрофе — один шанс на одиннадцать миллионов. Доехать до аэропорта на такси — в сотни раз опаснее. Но мой внутренний шаман плюёт на статистику. Он видел обломки. Он помнит дым и скорбные лица. Телевизор — дельфийский оракул современности — транслировал эту вакханалию столько раз, что искать в памяти не приходится. Образ всплывает сам, мгновенно, ярко, как вспышка молнии.

Эффект доступности — древняя магия. Что легче вспомнить, то и кажется частым. А что кажется частым — того и боимся. Алгоритмы выучили это заклинание назубок. Страх кликают чаще. Гнев репостят охотнее. И вот моя лента уже завалена падающими самолётами, расчленинградками и прочей апокалиптической требухой.

Я знаю, что меня наёбывают. Я знаю, что мир в среднем безопаснее, чем когда-либо. Но выхожу из дома с оглядкой. Потому что в моём кармане лежит портал в измерение, где хищник всегда рядом. И единственный способ не стать его жертвой — помнить, что это всего лишь тени на стене пещеры. Яркие, страшные, но — тени.

Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 2. Золотая рама для дерьма: как продать вам девяностопроцентную смерть

Врач сказал: «Операция даёт девяностопроцентную выживаемость». И первый согласился. В соседней палате врач сказал: «После операции умирает каждый десятый». И другой отказался. Цифры одни. Разница — в рамке. Не в содержании, а в том, как его подали, на каком блюде, с какой каёмочкой и под каким соусом.

Эффект обрамления — это когда ваш выбор уже сделан за вас, но иллюзия свободы сохранена. Это высший пилотаж манипуляции. Не нужно врать — достаточно правильно расставить акценты. «Рост экономики на полтора процента» или «худший квартал за пять лет». «Освобождение» или «оккупация». «Оптимизация штата» или «выброшенные на улицу люди».

Политики и маркетологи — жрецы культа Золотой Рамы. Они знают: истина не важна, важна оправа. И пока мы спорим о том, что внутри, сама рама остаётся незамеченной, как воздух. Я дышу этим воздухом и считаю, что сам решил дышать именно так. Свободный выбор. Мой собственный. Вот только альтернативу мне показали уже в рамке, которую сколотили без меня. Красивая, прочная, с вензелями. Добро пожаловать в добровольное рабство.

Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 3. Зеркальный лабиринт: как я ищу правду и нахожу себя

Я искал правду. Честно. Читал только те каналы, которые её знали. Те, что ошибались, я не читал. Когда друзья присылали ссылки на инакомыслящих, я открывал — и находил ошибки в первых же абзацах. Моя правота крепла с каждой прочитанной статьёй. Я не замечал, что ищу не правду. Я ищу себя.

Склонность к подтверждению — старая песня. Ещё в начале семнадцатого века архитектор научного метода писал, мол, приняв что-то за истину, разум подгоняет всё остальное под неё. Современная наука лишь подтвердила: мы непроизвольно фильтруем реальность. Всё, что совпадает с картиной мира, — в библиотеку памяти. Всё, что противоречит, — в мусорную корзину, даже не распаковывая.

Алгоритмы превратили этот баг в фичу. Они знают: ничто не держит пользователя так крепко, как ощущение собственной правоты. Лента подсовывает мои же мысли, только в профиль и с подсветкой. Я смотрю в неё, как в зеркало. И вижу самого себя — умного, проницательного, не поддающегося на манипуляции. Идиллия. Зеркальный лабиринт, из которого нет выхода, потому что я не хочу его искать.

Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 4. Навязчивый мотив: почему дурацкая песня становится родной

Мелодия была дурацкой. Слова — бессмысленным набором слогов, будто их генерировал сломанный калькулятор. В первый раз я выключил радио через десять секунд. Во второй — через пятнадцать. На двадцатый — поймал себя на том, что насвистываю её в душе. И уже не помню, когда именно мерзость стала привычкой, а привычка — почти что любовью.

Этот фокус называется «эффект знакомства с объектом». В конце шестидесятых некий психолог с труднопроизносимой фамилией показывал людям китайские иероглифы и бессмысленные закорючки. Чем чаще показывал, тем больше они нравились. Мозг — ленивая скотина. Всё знакомое он автоматом помечает как безопасное. А безопасное — приятное. Экономия энергии, ничего личного.

Индустрия пропаганды и рекламы отлила этот принцип в граните. «Голосуй сердцем». «Вместе мы сила». «Стабильность и развитие». Смысл выхолащивается уже к десятому повтору, остаётся тёплое, уютное узнавание. На выборах побеждает не тот, чья программа лучше, а тот, чья рожа чаще мелькала в ящике.

Теперь алгоритмы довели эффект до гомеопатических доз. Бесконечные короткие видео, одни и те же звуковые дорожки, мемы, фразы. Я люблю то, что знаю. А знаю я лишь то, что мне показали достаточное количество раз. Кто решает, что показывать, — решает, кого и что я буду любить. Просто и страшно. Как хорошая попсовая песня.

Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 5. Аутсорсинг памяти: почему я не помню даже собственный номер

Раньше я помнил номера телефонов. Десятки. Домашние, рабочие, друзей, первой любви. Теперь я не всегда могу с первого раза вспомнить даже собственный. Зачем? Оно всегда под рукой — в облаке, в контактах, в синхронизированной записной книжке. Память переехала из черепной коробки на сервер где-то в Ирландии. Или в Исландии. Я не в курсе, где именно. И не узнаю, пока сервер не отключится. О! Тогда об этом будут отрубить со всех налоговых колоколен.

Эффект Google описан в 2011 году группой психологов под руководством Бетси Спэрроу. Люди, знающие, что информация будет доступна в сети, хуже её запоминают. Мозг перестаёт хранить факты и вместо этого запоминает путь к ним — ссылку, поисковый запрос, папку в закладках. Эволюционно логично: зачем таскать с собой библиотеку, если рядом читальный зал?

Проблема в том, что читальный зал принадлежит не мне. Он принадлежит корпорации, которая решает, какие книги держать на полках, а какие списать в утиль. Которая записывает, кто какую книгу спрашивал. Которая может в любой момент изменить каталог, и я даже не замечу, что какой-то книги больше нет — я ведь не помню, что она там была.

Цифровая амнезия — это не просто забывчивость. Это передача памяти на аутсорсинг. Я помню только то, что алгоритм счёл нужным мне напомнить. История пишется не победителями, а владельцами серверов. И я — лишь гость в этой библиотеке, которому выдают книги по разнарядке.

Пандорама

Упомянул я тут давеча в своём дневнике ящик Пандоры. И решил освежить память — кто из такая и что у неё за имечко?

Оно, как водится, составное: всё+дар. То есть «вседарящая», а не «всем дающая», как могло показаться. У неё вообще-то был муж — брат Прометея, на секундочку. По сути это древнегреческая Ева. Только она не яблоко из колхозного сада скомуниздила, а решила бухнуть из кувшина. Именно из кувшина. Ящик появился при ошибке перевода на латынь.

Но вернёмся к составному имени и представим, что происходит оно из других языков. И оставим, так и быть, ящик. Привыкли уже к нему.

Пани́ До́ра
Польско-литовская помещица средних лет. Живёт в усадьбе с запущенным садом и сотней кошек. Ящик пани Доры — это её погреб, заставленный банками с соленьями, среди которых случайно закатаны все мировые несчастья. Когда молодёжь просит открыть погреб, пани Дора вздыхает: «Деточка, оно тебе надо?». Но ключи даёт. Потому что пани Дора — не злая. Она просто устала. И надежда у неё — на дне банки с огурцами.

Пан д'Орá
Французский аристократ, сбежавший в Речь Посполитую после дуэли. Носит камзол, слегка поеденный молью, и монокль, которого никто не видел. Его ящик — это шкатулка с мемуарами, где на сорока страницах описана одна только улыбка герцогини Оранской и ни слова про беды мира. Беды мира его не интересуют. Он считает, что это дурной тон. Но если шкатулку открыть — все несчастья вырываются наружу с французским прононсом и требуют сатисфакции. Пан д'Ора стреляется с каждым. И, разумеется, побеждает. Потому что у него — золотое имя.

Пан до Ра
Древний праславянский божок. Существовал ещё до того, как Ра выкатил солнечную колесницу на небо. Жил в полутьме, питался сырой репой, ящика не имел. Вместо ящика у него был туесок из бересты. В туеске лежали: простуда, ломота в пояснице, неурожай и первая в истории депрессия. Когда Ра взошёл, пан до Ра сказал: «Ну наконец-то» — и закопал туесок под дубом. Но благопристойная публика его откопала. Теперь у нас есть всё: и солнце, и поясница, и депрессия. А пан до Ра просто спит. И видит вещие сны.

Пани́ До́ра
Замужняя дама за пятьдесят. Живёт где-то на границе Украины и Беларуси, держит ящик в серванте, между хрусталём и неотправленными письмами Якубовичу. Когда соседка спрашивает: «Шо там у тебя, Дора?» — она поджимает губы: «Та ничого такого». И молчит. Ящик заперт. Беды там переложены лавандой. Пахнет хорошо, но не открывается. Пани Дора знает: если выпустить — придётся убирать. А у неё и так полы не мыты.

По́нас До́ра
Господин Дора, литовский чиновник среднего звена в департаменте несчастий. Носит серый костюм и очки в тонкой оправе. На его столе — регистрационные журналы. Каждая беда учтена, пронумерована, подшита. Холера — в пятую папку слева. Депрессия — в седьмую, с пометкой «в работу». Без очереди не примут. Господин Дора пьёт чай, поглядывает на часы и говорит: «Ваше несчастье ещё не подошло. Ждите». И ведь ждут.

Пан д'Ор
Золотой хлеб в витрине булочной на Монмартре. Корочка блестит, мякиш обещает райское наслаждение. Но стоит надкусить — и во рту осколки, пепел, горечь всех мировых катастроф. Булочник говорит: «Мсье, это же метафора». А ты стоишь с окровавленным ртом и думаешь: ну и хлебушек. Надежда, кстати, в виде изюминки. Но её никто не нашёл.

Пандю́ д'Ор
Золотой повешенный, снятый с петли ровно в тот момент, когда он уже всё понял про человечество. Его вынули, отряхнули и говорят: «Ну, рассказывай». И он рассказывает — спокойно, без надрыва, перебирая верёвку в руках. И человечество слушает. Потому что человек, которого только что сняли с петли, имеет право на правду. Пока верёвка в руке, ящик открыт.

Пан д'О́ра
Хлеб часа. Время — пекарь. Ты — тесто. Каждый час засовывает тебя в печь и вынимает новый ломоть. Утром ты свежий багет, к вечеру — чёрствый сухарь. А в ящике у — не беды, а просто крошки. Те самые, которые ты не смог съесть. Они копятся, копятся, и однажды ты открываешь ящик, а там — целая буханка невыплаканных слёз. И ты её жуёшь. Потому что время — пекарь. А ты — в печи.

Пан-Долор
Всеболящая — не та, что дарит, а та, что вмещает. Её кувшин наполнен не дарами богов, а тем, что человечество веками сливало в сточную канаву приличий. Каждый вопрос — не праздное любопытство, а вскрытие. Не «почему?», а «дай посмотрю, где гниёт». Гнойник зреет долго, но когда его вскрывают — благопристойная публика морщится: «Фу, как некрасиво». А это не некрасиво. Это правда. Которая слишком долго притворялась, что её нет.

Пан де О́ро
Позолоченный багет на алтаре Саграда Фамилия. Туристы фотографируют. Верующие крестятся. Никто не ест. Потому что это не хлеб, а символ хлеба. И беды в ящике — это не беды, а символы бед. Их не проживают — их выставляют. Красиво, с подсветкой. А голодный стоит у алтаря и думает: «Можно мне хоть корку?». Нельзя. Это же золото. Им можно только подавиться.

Панда Ра
Солнечная панда. Сидит в бамбуковой роще, жмурится на светило и держит в лапах ящик. А в ящике — все беды мира. Но ей пофиг. Она панда. Она медитирует. И когда благопристойная публика попросит открыть ящик, Панда Ра зевнёт, перевернётся на другой бок и скажет: «Не сегодня». Потому что солнечной панде не прикажешь. Она — дзен-трикстер. Она — просветлённая лень. И я, кажется, хочу быть ею, когда вырасту.

Охота на химер: краткий курс боевой нейробиологии для выживания в информационном аду

Часть 6. Хор из одного голоса: как я стал эхом собственного крика

Я зашёл в комнату, где стены возвращали только мой голос. Сначала это было приятно. Каждое слово усиливалось, подтверждалось, становилось истиной. Я говорил — и слышал себя со всех сторон, многократно и неоспоримо. Потом попытался сказать что-то новое. Стены не поняли. Вернули искажённое, чужое, враждебное. Я замолчал. Заговорил снова — уже по-старому. Стены одобрительно загудели.

Это и есть эхо-камера. Алгоритмы, заточенные под удержание внимания, быстро выяснили: несогласие вызывает дискомфорт. Дискомфорт — уход с платформы. Платформа этого не хочет. Она хочет, чтобы я сидел и скроллил вечно. Поэтому лента формируется не по принципу достоверности, а по принципу «вам понравится». Понравится — значит, подтвердит уже имеющуюся картину мира. Любое отклонение — атака. Любой несогласный — враг.

Страх оказаться белой вороной, описанный ещё в экспериментах середины прошлого века, теперь автоматизирован. Я вижу счётчики лайков и репостов и подсознательно сверяюсь: большинство уже определилось. Присоединяюсь. Не потому, что убедили аргументы, а потому, что не хочу остаться в проигравшем меньшинстве.

Эхо-камера не изолирует меня от информации. Она изолирует меня от реальности, в которой моё мнение — лишь одно из многих. В моей камере оно — единственное. Потому что других голосов я просто не слышу. Идеальный хор. Дирижёру даже не нужно взмахивать палочкой.

Единственный Фон Триер, который мне по вкусу, вошёл в альбом «Вандализм Дали» Эрнесто Заткнитесь.

…в пол-шестого утра,
Над меланхолией разобранной кровати.
Неосторожная бессонница права.
Чернила медленно бредут в зиме тетради…

…В час равнобедренной с вершиной в предрассветной тиши
Будь смел не офисом, догадлив, ненасытен.
Это не мир, это твои цветные карандаши;
Это — великая инерция открытий…

Единственная Меланхолия Триера, достойная внимания, легла заглавным треком на альбом Даарики.

…ОН сидит у экрана, погода нелётная,
ОН роняет с Небес мёртвые самолёты.
ОН устал от чудес, видя их производные,
ОН так одинок, что не хочет знать, кто ты.
ОН сидит у экрана и горько плачет:
«Послушайте, но я хотел иначе,
Я придумал Любовь, она дорого встала Адаму,
Но вам, но вам я хотел отдать её даром.
Вам»…

Поясню. Мне совершенно не нравятся фильмы Ларса фон Триера и я не понимаю, за что его превозносят. А «Меланхолию», не смотря на Кирстен Данст, я считаю жалкой пародией на рассказ Рэя Брэдбери «Вышивание».

Как-то так.

Вчера узнал о существовании исполнительницы народно-хороводных напевов с блатной кликухой BEARWOLF. На мой взгляд она очень крута и неординарна. Именно как певица. Чуть ли не в каждом треке она сжимает и разжимает связки, переключая тембры — от бэбивойса до низкого и грубого голоса с примесями этники и горлового пения. Моё почтение.

А теперь я буду душнить. Да, я понимаю, что всем давно глубоко насрать на употребление в песенных текстах слов, не подходящих друг другу по смыслу. А устаревших слов — и подавно.

В тексте песни BEARWOLF «ДВУГЛАВЫЙ»…

Кстати! Что за идиотская манера всё писать капсом? Строчные буквы — это слишком мелко?

Короче. В припеве у госпожи Василевской есть строка: «Спасает рука королевской десницы». Но «десница» — это и есть рука. Правая. А левая — «шуйца». Маслянисто ведь получается, не? Я в курсе, что «Десница короля» — это государственная должность Вестероса. Но позвольте! «Королевская десница» и «Десница короля» — это две большие разницы. Я бы даже сказал: координальные.

Во втором случае мы говорим об официальном наименовании поста высшей придворной номенклатуры Семи Королевств. Что-то типа визиря, премьер-министра, первого после бога. В оригинале — Hand of the King. То есть, в принципе, любая рабочая верхняя конечность Владыки. Видимо, на случай леворукого монарха или амбидекстера.

Первое же — в прямом смысле «правая рука короля». Или его силовики без умовиков. Или «королевская власть» вообще. Ну, или шутливо-нарицательное по отношению к правой руке мастера. Так что «рука руки короля-правши» больше похоже на описание трёхруких мутантов с невообразимым количеством пальцев в исполнении нейросетки.

И даже если так называть ближайшего соратника любого сферического короля в вакууме, то, — один хрен, — тавтологичность не получается скрыть переносным смыслом уточняющего синонима. Возможно, использование двух архаизмов, — длань вместо руки, — спасло бы шальную императрицу. Или два переносных смысла: «рука спасения королевской десницы» сыграли бы на руку двуглавому дракону.

Кстати! Вполне может быть, что этот же многорукий шива вскользь упоминается ещё в одном треке. В первом куплете фита с Horus'ом ATL зачитывает строку: «Девочка глупая не понимала, чьи под подолом десницы». А чуть раньше он называет героиню трека «белокурой Кхалиси». Точно — трёхрукий король. Но что, если это о правых руках нескольких человек? Или о банде лордхендов-лапальщиков? Однако баба в обоих текстах, безусловно, одна и та же.

Авторской глухоты не лишены даже великие и давно мёртвые поэты. Но любим мы не за минимализацию ошибок, а за талант, который с лихвой перекрывает праворукую машинальность их допущения.

Девять капель
 
Просыпался от пьяного сна
В душных сумерках выживший свет —
Тонкой змейкой дурного вина
Заструилась под лезвием смерть.
Пробужденье несёт только боль,
Вспоминанье изломанных лет —
Вечный клоун, сегодня изволь —
С драмой жизни встань тет-а-тет.
Ну, давай же, хоть раз расскажи,
Как великим ты комиком стал.
Поднимая похмельный бокал,
Нам сыграй одноактную жизнь.
 
Нет, постой! Не накладывай грим —
Краска истину скроет от нас.
Пусть предстанет актёр живым, —
Ты себя нам сыграй сейчас.
Нам не надобно пышных одежд,
Не хотим черезмерных прикрас
И афиш — это всё для невежд,
А для них вчера был рассказ.
Нам яви простодушную быль,
Чтобы мы не узнали подмены,
Чтобы стыли от страсти вены,
Чтоб сердца танцевали кадриль.
 
Нет, не смей! Пусть на этом столе
Остаётся священная грязь,
Громоздятся бутылки… Налей! —
Мы давно уж не пили, паяц.
Пусть зашторены окна, и дым,
Черепки от расколотых ваз…
Мы сильны, — по делам воздадим, —
Ты себя нам сыграй сейчас.
Режут слух декораций шумы,
Пусть начнется без фальши игра.
Принимали тебя на «ура»,
Ты плени нынче наши умы.
 
Удивленью предела не знать!
Ты родился и жил, и умрёшь?! —
Это всё, что ты смог рассказать.
Ты великим актёром слывёшь?!
Ты не смог свою жизнь нам сыграть,
Так сыграй нам хотя бы смерть.
Платит Рок! Дай ему посмотреть,
Как с ножа будет кровь стекать!
Не проснувшись от пьяного сна,
Не увидишь ты более свет.
Девять капель дурного вина —
Вот и всё вспоминание лет.
 
11 марта 2003 года.