меня как будто услышали
впервые с того безумия
раскатами гулко над крышами
рокочут ангелы-мумии
и белым бинтом опутают
впитают гной-перегной
ядовитыми изумрудами
полночной невинной росой
погладят глазные косточки
рассыпятся в прах они
сижу на траурной звездочке
на оградке великой стены
великой не по длине своей
а по неодолимости
выход из государства теней
доступен лишь после судимости
лишь после на твой потолок
упавших гроздьев земли
"спи" шепнул голос дорог
"просыпайся" сказала лилит
и крылья мои в бинтах
на фоне серых белы
кажется, пустота
кажется, что гроза
имеют все короли
скелеты в своих глазах

с днем рождения меня

он правда вчера был, но вчера слишком круто было, забыла себя вот поздравить даже. мне теперь 28, офигеть

запах сирени
как будто тоже сиреневый
воркуют тюлени
в другом измерении
на улицах много
тюленьих какашечек
они сморкаются
в огромную промокашечку
провода в городе
очень толстые
в моде кушать еще
пельмени постные
с майонезом из
подручных средств
мой любимый карниз
загажен с детства
потому и любимый
как яблочный сок
оружие анонимов
мой левый носок
правый же просто коронный
как коронный олег
ему поклонялись мормоны
и доисторический человек
он и привел тюленей
в этот розовый мир
как дядюшка ленин
мой главный кумир

даешь новый ампир
от дня рожденья христова
реэволюция скоро будет готова!

я родинка, которую никто не замечает
но стоит только всковырнуть
и как катана самурая
я выверну изнанкой суть

в тени больших сестер и братьев
я прячусь под ключицей
так хочется от слова "хватит"
свалиться в "затопчи"

но как только станет телом
обескровно бездыханным
я бы тотчас захотела
оказаться рядом, рядом

приголубить злые зубы
ярость вдруг укоротить
живодерство, душегубство
перекроют свой лимит

снова маленькою родиной
стала я и весь мой род
и богемскую рапсодию
ветер вдалеке поет

он поет не обо мне
сладко ноет под ключицей
мы вдвоем, наедине
родинки и две частицы

в лесу растет кактус
в темной непроходимой чаще
из далекой галактики
из космоса леденящего
кактус дружит с ежами
они держатся за колючки
окруженный грибами
он тихо гудит, беззвучно
поет колыбельную солнцам
скучает по родному Глизе
рождается много эмоций
в колючковой железе
сложно жить в эмиграции
даже когда прохожие
окружают тебя симуляцией
дружбы, вшитой под кожу
сложно когда похожие
сложно когда посторонние
громко шуршали ежики
игольчатой церемонией
и глядел одиноко
но улыбался кактус
струился межзвездный сок
далекой-далекой галактики

целуется рьяно парочка на мосту
а я играю на губной гармошке
он ловит ее губы на лету
а мне в рот залетают мошки

лоскутик шарика, забетонированный в пол
он трогает ее под белым платьем
я думаю: вся жизнь моя прикол
и попрыгунчик закатился под кровать

поэтому домой не хочется, уныло,
тепло и сыро, моросящий дождь
она закидывает ногу на перила
а я играю на губной гармошке

я люблю москву

так люблю что ее готова съесть
со всеми проспектами и манежем
и красным кремлем конечно
колосится на храме крест
литые ногти гладких бордюров
шершавые пальчики ног тратуаров
танцуют с улыбкой в тумане фигурном
танцуют по одному и по парам
пар из люков канализации
приготовлю его в темпуре
я съем всю московскую гравитацию
как сжирает зайца лис черно-бурый
вкусный мой заяц, москва
обнимать твои стекла и окна
я готова тебя, Моховая,
раздевать от лучей огненных
съесть побелку и штукатурку
брускету-брусчатку закуской
я готова съесть каждый окурок,
бомжом заслюнявленный русским
я готова съесть всю Россию
я готова всю ее съесть
всех торчков на солевой эйфории
и каждый, сука, пропахший щщами подъезд

я в комитет темноты напишу письмо
чтоб по утрам было темно
чтоб выключили небесный весь свет
чтобы на темноту дохуя — госбюджет!
выделил денег, чтоб не видно не зги
все кто мешает мне спать очевидно враги
солнечный свет пение птиц
крики восставших из бетонных гробниц
вой самокатов, рев коло-колов
все эти мысли из светлых голов
я хочу в темноте, тишине
нежиться в психо-делическом сне
спать целую вечность, до поцелуя в лоб
спать, пока не уложат в уютненький гроб
я в комитет темноты состряпаю рапорт
не прокатит? тогда я всех исцарапаю
посмотрим же вместе правде в глаза:
свет по утрам это треш и шиза

а все равно — весна
а все равно — птицы
это не божий знак
не молчанье самоубийцы
не крик поломанных ребер
не пыльная ржаная буря
не чахотчный голубой октоубер
кошка спросила: "мур-мур?"
я ей ответила: "мур, конечно"
пряча седые от соли жадные слезы
молочный путь или реки млечные
гудящие от боли ржавые паровозы
жую на обед репостнутый крекер
и запиваю картинкой с ежом
так грустно, когда прощаются человеки
а я провожаю их в сердце с ножом

мои чувства как незаконченная картина
их замалевал художник в красный квадрат
психанул очень, не хотел завершать цикл
крикнул что не будет больше ничего чувствовать
и писать картины тоже больше не будет
а водиться он решил только с чаем сушками да баранками
потому что эти квадраты заебали уже его если честно
что все плохие он хороший добрый
что станет наркоманом всем назло
 а потом он выпьет кофе с шартрезом 
будет орать на пушкинской площади что
это не пушкин это джо дассен люди одумайтесь
пора узнать правду мир не то чем кажется
бог — это пластический хирург в пластилиновом домике
он играет с фигуркой кошки и предлагает ей съесть паучка
но кошка-то все понимает
она знает, что если она согласится, то все пропало
а что пропадет то в рот попадает
а что полезно?
проживать чувства
рисовать квадратики на полях
и круги на полянах
быть счастливым
верить, что пушкин — это инопланетянин
который может менять лица
людей которые смотрят на закрашенные квадратной краской
родинки
шрамы-прыщики и
и реальность улыбается
мимическими морщинами
во внутренних уголках глаз

лежит виноград на пляже
и пьет из людей дайкири
и нет его в целом мире
счастливей

лежит виноград на солнце
и греется под лучами
вскипает сок как в чайнике
и кожура качается

лежит виноград в закате
лежит и загорает
морщины подступают
тургор ослабевает

лежит виноградное тело
с лопнувшими суставами
станет изюмовым саваном
засохшая лоза.

а питер затоплен морями
на восстания плещутся рыбы
корюшка над якорями
и ботинки совсем уж сырые
и ботинки совсем промокли
сверкают блестят чешуею
протяжно и медленно воет
на шее моей бинокль
клюются рыбы и птицы
целуются безвозвратно
вихляет кудряво кильватером
и парусом белым ситцевым
кораблик на горизонте
весь мир теперь — кока-кола
он наполнен — пустой и полый     
он щурится как джоконда.