настоящее счастье в стихах, в том, чтобы писать постоянно, без настроения настаивать на одном или настаиваться на соке черешни, а потом пьяным ловить полёты птиц, пока тихо шагаешь до дома. я же просто сидел и заплакал, но не было слёз, не было на лице написано, что мне плохо, но в душе как будто кто-то окурок об сердце тушил. изменения пагубно сказывались на моих поэмах, но, хотя, я не поэт — я лишь нищий без денег, сижу в одиноком месте и тихо так на ухо шепчу тебе «без тебя я бы умер, ты веришь мне, нет?» (найтивыход)

heaven on earth
back again
into
under
far in between
through it
in it
and above.

пока ты — часть меня, я точно знаю, что меня убьёт

алиса, включи say yes to heaven

Ося, родной, далекий друг! Милый мой, нет слов для этого письма, которое ты, может, никогда не прочтешь. Я пишу его в пространство. Может, ты вернешься, а меня уже не будет. Тогда это будет последняя память.

Осюша — наша детская с тобой жизнь — какое это было счастье. Наши ссоры, наши перебранки, наши игры и наша любовь. Теперь я даже на небо не смотрю. Кому показать, если увижу тучу?

Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом и его едят вдвоем? И последняя зима в Воронеже. Наша счастливая нищета и стихи. Я помню, мы шли из бани, купив не то яйца, не то сосиски. Ехал воз с сеном. Было еще холодно, и я мерзла в своей куртке (так ли нам предстоит мерзнуть: я знаю, как тебе холодно). И я запомнила этот день: я ясно до боли поняла, что эта зима, эти дни, эти беды — это лучшее и последнее счастье, которое выпало на нашу долю.

Каждая мысль о тебе. Каждая слеза и каждая улыбка — тебе. Я благословляю каждый день и каждый час нашей горькой жизни, мой друг, мой спутник, мой милый слепой поводырь…

Мы как слепые щенята тыкались друг в друга, и нам было хорошо. И твоя бедная горячешная голова и все безумие, с которым мы прожигали наши дни. Какое это было счастье — и как мы всегда знали, что именно это счастье.

Жизнь долга. Как долго и трудно погибать одному — одной. Для нас ли неразлучных — эта участь? Мы ли — щенята, дети, — ты ли — ангел — ее заслужил? И дальше идет все. Я не знаю ничего. Но я знаю все, и каждый день твой и час, как в бреду, — мне очевиден и ясен.

Ты приходил ко мне каждую ночь во сне, и я все спрашивала, что случилось, и ты не отвечал.

Последний сон: я покупаю в грязном буфете грязной гостиницы какую-то еду. Со мной были какие-то совсем чужие люди, и, купив, я поняла, что не знаю, куда нести все это добро, потому что не знаю, где ты.

Проснувшись, сказала Шуре: Ося умер. Не знаю, жив ли ты, но с того дня я потеряла твой след. Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня? Знаешь ли, как люблю? Я не успела тебе сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я — дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать, — я плачу, я плачу, я плачу.

Это я — Надя. Где ты? Прощай.

Надя.

я стояла по колено в воде и чувствовала, как часть меня уносили с собой волны вместе с отливами. море говорило со мной на неуловимых ушами частотах — только сердце слышало, что где-то зовет вернуться домой Каспий

я уже говорила, любовь она есть любовь и она прекрасна, а какая она уже не имеет так много значения, на данном этапе жизни во всяком случае

я похожу на безумца, смеясь в темноту, думая о том, как парадоксально эта животная любовь к тебе делает меня человечным; делает меня человеком.
сорви с моих губ бессмысленную клятву в вечной любви, заставь рассказывать об очевидном вновь и вновь, пока я не посинею от нехватки воздуха,
сил,
тебя.

заберись руками мне под рубашку, коснись сердца, забери то, что по праву твое.
комната погрузится в тишину, мы будем молча смотреть друг на друга — ты сквозь меня, я сквозь пелену слёз, застилающую глаза, размывающую твой и без того смутный образ. я поддамся шепоту звезд, раздающемуся звоном в ушах, подамся вперед в бредовом желании коснуться твоих губ своими и столкнусь с реальностью, в которой ты — плод моего воображения; то, что так со мной и не случилось.

наутро меня не станет.

я хочу рассказать тебе о том, как жестока надежда, как миражи путают мой разум и лишают рассудка, как сладость неизбежно сменяется горечью и о том, как я боюсь разбиться, упав с высоты собственных ожиданий, но молчу, слушая твое размеренное дыхание, позволяя и себе наконец уснуть.

светает

дай мне имя

know you didn't mean to hurt me so i kept it to myself

«пообещай, что не изменишься»

я путаюсь в густом потоке мыслей, сохранив в себе одну способность лгать, и слова, застревая на кончике языка, необратимо преобразуются в одно глухое «все хорошо». я думаю о мироздании, природе человеческих эмоций и отношений, о космосе, о бесконечном и далеком, и мысли мои, уносясь в неизвестность, исчезают навеки, оставаясь пылью во мне. и внутри все покрывается этим многовековым слоем так, что дышать становится тяжело. я давлюсь собственным ядом, во рту мерзкий привкус желчи, и гниль сочится из меня, точно я — решето. я затыкаю каждую дыру в себе, образуя несколько новых, и в этой отчаянности столько беспомощности; столько ненависти в этой любви; столько лжи в этой истине. я коснусь твоей щеки кончиками пальцев, ощущая разряд тока, и тут же одерну себя. наши взгляды столкнутся: твой, полный любви и мой, немо вопрошающий. един ли порок? готовы ли мы к осознанию? искренне ли покаяние? много ли в мире таких же «нас»? есть ли «мы»? я едва коснусь губами твоего лица, соберу с него слезы, прижму тебя крепче и вберу в себя боль — твою и мою; нашу. пущу яд по венам, пускай организм борется с ним или примет его, ибо больше ничего не остается. и тело станет невесомым, и мысли в страхе разбегутся, и тени начнут дрожать. я вспомню о том, что никогда не следовало забывать: внутри — черная дыра. пустота, какую не заполнить. я обниму тебя, окружу беспросветным мраком, и это «ничто» будет беззвучно шептать мне на ухо о том, как беззащитен зверь, пока ты лежишь у меня на коленях. и пусть тьма поглотит всю печаль, которую только способен испытать человек; поглотит все, что может тебя осквернить — только не коснется твоего света.
я к тебе не приближусь.

я лежала в темноте, пропитывая наволочку слезами, пока фиби бриджерс пыталась убедить меня в том, что it's for the better, и не верила ни во что, в том числе и в то, что ты позвонишь, но продолжала сверлить взглядом экран телефона в надежде увидеть входящий. ночь кончилась, солнце взошло. утро почему-то все не наступало

love's gonna get you killed but pride's gonna be the death of you, and you and me

ты же видишь, я теряюсь в этой близости

мысли опережали одна другую в гонке за возможность причинить боль первее, но звучали они все одинаково

враг так огромен
он больше, чем мы с тобой