возможно, стоило остаться пылью под твоими ногами. может, это было бы лучше, чем лечить больное сердце и бояться, что ты снова мне приснишься. не стоило никогда тебя касаться, чтобы пальцы мои не тосковали по теплу твоей кожи даже спустя столько времени. прыгнуть ли в огонь, броситься ли в реку, чтобы тебя отпустить? стать ли героем, чтобы лицо мое преследовало тебя до конца дней, чтобы ты никогда не забывала того, что со мной сотворила? винить ли тебя и дальше в том, что случилось со мной по моей же воле? продолжать ли притворяться, будто ты не глядя мне в глаза, ища моего одобрения, делала со мной то, что делала? делать ли вид, что куда бить, чтобы было больнее, не мои губы каждый раз, холя надежду, тебе подсказывали? сделаться ли мне памятником вечной любви? молю коснись меня, одаренная дионисом, оберни золотом, даруй мне ценность

моей несбыточной мечтой навеки будет стать твоим единственным желанием, и я ради нее сотру себя с лица земли и перерожусь небесным телом, чтобы сорваться метеором вниз, к тебе, и сгореть дотла, так тебя и не настигнув, а затем осесть пеплом на твоих губах, снова загадавших не меня

«а я смотрю в твои голубые глаза, нервно касаюсь кудрей из золота. мне, к сожалению, нельзя теперь так сказать, но сердце мое тобою измотано» —> «ведь я смотрю в твои голубые глаза, нервно касаюсь кудрей из золота. я теперь могу говорить так всегда, ведь сердце мое — мое, наше»

из последних сил

настоящее счастье в стихах, в том, чтобы писать постоянно, без настроения настаивать на одном или настаиваться на соке черешни, а потом пьяным ловить полёты птиц, пока тихо шагаешь до дома. я же просто сидел и заплакал, но не было слёз, не было на лице написано, что мне плохо, но в душе как будто кто-то окурок об сердце тушил. изменения пагубно сказывались на моих поэмах, но, хотя, я не поэт — я лишь нищий без денег, сижу в одиноком месте и тихо так на ухо шепчу тебе «без тебя я бы умер, ты веришь мне, нет?» (найтивыход)

heaven on earth
back again
into
under
far in between
through it
in it
and above.

пока ты — часть меня, я точно знаю, что меня убьёт

алиса, включи say yes to heaven

Ося, родной, далекий друг! Милый мой, нет слов для этого письма, которое ты, может, никогда не прочтешь. Я пишу его в пространство. Может, ты вернешься, а меня уже не будет. Тогда это будет последняя память.

Осюша — наша детская с тобой жизнь — какое это было счастье. Наши ссоры, наши перебранки, наши игры и наша любовь. Теперь я даже на небо не смотрю. Кому показать, если увижу тучу?

Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом и его едят вдвоем? И последняя зима в Воронеже. Наша счастливая нищета и стихи. Я помню, мы шли из бани, купив не то яйца, не то сосиски. Ехал воз с сеном. Было еще холодно, и я мерзла в своей куртке (так ли нам предстоит мерзнуть: я знаю, как тебе холодно). И я запомнила этот день: я ясно до боли поняла, что эта зима, эти дни, эти беды — это лучшее и последнее счастье, которое выпало на нашу долю.

Каждая мысль о тебе. Каждая слеза и каждая улыбка — тебе. Я благословляю каждый день и каждый час нашей горькой жизни, мой друг, мой спутник, мой милый слепой поводырь…

Мы как слепые щенята тыкались друг в друга, и нам было хорошо. И твоя бедная горячешная голова и все безумие, с которым мы прожигали наши дни. Какое это было счастье — и как мы всегда знали, что именно это счастье.

Жизнь долга. Как долго и трудно погибать одному — одной. Для нас ли неразлучных — эта участь? Мы ли — щенята, дети, — ты ли — ангел — ее заслужил? И дальше идет все. Я не знаю ничего. Но я знаю все, и каждый день твой и час, как в бреду, — мне очевиден и ясен.

Ты приходил ко мне каждую ночь во сне, и я все спрашивала, что случилось, и ты не отвечал.

Последний сон: я покупаю в грязном буфете грязной гостиницы какую-то еду. Со мной были какие-то совсем чужие люди, и, купив, я поняла, что не знаю, куда нести все это добро, потому что не знаю, где ты.

Проснувшись, сказала Шуре: Ося умер. Не знаю, жив ли ты, но с того дня я потеряла твой след. Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня? Знаешь ли, как люблю? Я не успела тебе сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я — дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать, — я плачу, я плачу, я плачу.

Это я — Надя. Где ты? Прощай.

Надя.

я стояла по колено в воде и чувствовала, как часть меня уносили с собой волны вместе с отливами. море говорило со мной на неуловимых ушами частотах — только сердце слышало, что где-то зовет вернуться домой Каспий

я уже говорила, любовь она есть любовь и она прекрасна, а какая она уже не имеет так много значения, на данном этапе жизни во всяком случае

я похожу на безумца, смеясь в темноту, думая о том, как парадоксально эта животная любовь к тебе делает меня человечным; делает меня человеком.
сорви с моих губ бессмысленную клятву в вечной любви, заставь рассказывать об очевидном вновь и вновь, пока я не посинею от нехватки воздуха,
сил,
тебя.

заберись руками мне под рубашку, коснись сердца, забери то, что по праву твое.
комната погрузится в тишину, мы будем молча смотреть друг на друга — ты сквозь меня, я сквозь пелену слёз, застилающую глаза, размывающую твой и без того смутный образ. я поддамся шепоту звезд, раздающемуся звоном в ушах, подамся вперед в бредовом желании коснуться твоих губ своими и столкнусь с реальностью, в которой ты — плод моего воображения; то, что так со мной и не случилось.

наутро меня не станет.

я хочу рассказать тебе о том, как жестока надежда, как миражи путают мой разум и лишают рассудка, как сладость неизбежно сменяется горечью и о том, как я боюсь разбиться, упав с высоты собственных ожиданий, но молчу, слушая твое размеренное дыхание, позволяя и себе наконец уснуть.

светает

дай мне имя

know you didn't mean to hurt me so i kept it to myself

«пообещай, что не изменишься»

я путаюсь в густом потоке мыслей, сохранив в себе одну способность лгать, и слова, застревая на кончике языка, необратимо преобразуются в одно глухое «все хорошо». я думаю о мироздании, природе человеческих эмоций и отношений, о космосе, о бесконечном и далеком, и мысли мои, уносясь в неизвестность, исчезают навеки, оставаясь пылью во мне. и внутри все покрывается этим многовековым слоем так, что дышать становится тяжело. я давлюсь собственным ядом, во рту мерзкий привкус желчи, и гниль сочится из меня, точно я — решето. я затыкаю каждую дыру в себе, образуя несколько новых, и в этой отчаянности столько беспомощности; столько ненависти в этой любви; столько лжи в этой истине. я коснусь твоей щеки кончиками пальцев, ощущая разряд тока, и тут же одерну себя. наши взгляды столкнутся: твой, полный любви и мой, немо вопрошающий. един ли порок? готовы ли мы к осознанию? искренне ли покаяние? много ли в мире таких же «нас»? есть ли «мы»? я едва коснусь губами твоего лица, соберу с него слезы, прижму тебя крепче и вберу в себя боль — твою и мою; нашу. пущу яд по венам, пускай организм борется с ним или примет его, ибо больше ничего не остается. и тело станет невесомым, и мысли в страхе разбегутся, и тени начнут дрожать. я вспомню о том, что никогда не следовало забывать: внутри — черная дыра. пустота, какую не заполнить. я обниму тебя, окружу беспросветным мраком, и это «ничто» будет беззвучно шептать мне на ухо о том, как беззащитен зверь, пока ты лежишь у меня на коленях. и пусть тьма поглотит всю печаль, которую только способен испытать человек; поглотит все, что может тебя осквернить — только не коснется твоего света.
я к тебе не приближусь.

я лежала в темноте, пропитывая наволочку слезами, пока фиби бриджерс пыталась убедить меня в том, что it's for the better, и не верила ни во что, в том числе и в то, что ты позвонишь, но продолжала сверлить взглядом экран телефона в надежде увидеть входящий. ночь кончилась, солнце взошло. утро почему-то все не наступало