я путаюсь в густом потоке мыслей, сохранив в себе одну способность лгать, и слова, застревая на кончике языка, необратимо преобразуются в одно глухое «все хорошо». я думаю о мироздании, природе человеческих эмоций и отношений, о космосе, о бесконечном и далеком, и мысли мои, уносясь в неизвестность, исчезают навеки, оставаясь пылью во мне. и внутри все покрывается этим многовековым слоем так, что дышать становится тяжело. я давлюсь собственным ядом, во рту мерзкий привкус желчи, и гниль сочится из меня, точно я — решето. я затыкаю каждую дыру в себе, образуя несколько новых, и в этой отчаянности столько беспомощности; столько ненависти в этой любви; столько лжи в этой истине. я коснусь твоей щеки кончиками пальцев, ощущая разряд тока, и тут же одерну себя. наши взгляды столкнутся: твой, полный любви и мой, немо вопрошающий. един ли порок? готовы ли мы к осознанию? искренне ли покаяние? много ли в мире таких же «нас»? есть ли «мы»? я едва коснусь губами твоего лица, соберу с него слезы, прижму тебя крепче и вберу в себя боль — твою и мою; нашу. пущу яд по венам, пускай организм борется с ним или примет его, ибо больше ничего не остается. и тело станет невесомым, и мысли в страхе разбегутся, и тени начнут дрожать. я вспомню о том, что никогда не следовало забывать: внутри — черная дыра. пустота, какую не заполнить. я обниму тебя, окружу беспросветным мраком, и это «ничто» будет беззвучно шептать мне на ухо о том, как беззащитен зверь, пока ты лежишь у меня на коленях. и пусть тьма поглотит всю печаль, которую только способен испытать человек; поглотит все, что может тебя осквернить — только не коснется твоего света.
я к тебе не приближусь.

я лежала в темноте, пропитывая наволочку слезами, пока фиби бриджерс пыталась убедить меня в том, что it's for the better, и не верила ни во что, в том числе и в то, что ты позвонишь, но продолжала сверлить взглядом экран телефона в надежде увидеть входящий. ночь кончилась, солнце взошло. утро почему-то все не наступало

love's gonna get you killed but pride's gonna be the death of you, and you and me

ты же видишь, я теряюсь в этой близости

мысли опережали одна другую в гонке за возможность причинить боль первее, но звучали они все одинаково

враг так огромен
он больше, чем мы с тобой

последним отчаянием была моя вера в ценность чувств двух людей друг для друга, за которой на самом деле скрывалась надежда на то, что однажды не придется становиться чем-то меньшим, а собственные чувства не придется умаля́ть. звезды бились о землю и стирали все вокруг в пыль

and i guess i'll just miss her
even though she isn't even really gone

пам пам пам

и было бы все хорошо, если б не память

я все ещё так скучаю

тревога сворачивалась клубком под сердцем, и я вынашивал её как ребёнка. я чувствовал приближение неизбежного, и каждый выдох мой грозился стать последним, роковым. я передавал мелочь за проезд водителю маршрутки, и меня убила одна, упавшая нечаянно на пол, монета. тогда я понял, как ничтожно слаб. мои руки дрожали, губы были искусаны. шанса на выживание не было. я слышал тихую песню, которую пел мне кто-то в далёком, ещё не наступившем прошлом. я чувствовал запах гнили вокруг себя, словно самое страшное уже произошло, и иногда чудилось мне, будто в теле моём не осталось и капли крови, чтобы сердце моё и далее имитировало стук. но день сменялся другим, звёзды светили всё ярче. до конца ещё далеко, только дорогу уже перебежала чёрная кошка. отсчёт пошёл

утром мое тело найдут повешенным на нити, что когда-то связывала нас, а в предсмертной записке будет одно только слово «скучаю»

каждое лето испытывает меня на прочность

преданная как собака

ты сорвешь мою голову с плеч, ты сожжешь меня заживо здесь

любви в этом городе нет

то ли я раб твой без воли, то ли почти свободен

я привыкал спать на мокрой подушке и видеть во всем знаки. даже их отсутствие несло в себе некий скрытый смысл. мысли прогрызли во мне дыру, сквозь которую было четко видно: внутри пусто