ф6-v9.
...дополняя заметки на полях о насилии:
В эпоху цифровых технологий насилие утрачивает свой сакральный флёр и становится обыденной, почти рутинной частью нашего восприятия мира. Рене Жирар в своём фундаментальном труде «Насилие и священное» ( La violence et le sacré) подчёркивал, что насилие изначально связано с сакральным - оно выступает как ритуал, через который общество структурирует хаос и предотвращает внутренний разлад. Священное, по Жирару, - это способ обуздать разрушительную силу, направить её в символические рамки (Symbolique Лакана), чтобы сохранить социальный порядок.

Однако сегодня, в цифровом пространстве, эта сакрализация насилия разрушается. Снафф-видео, новости о конфликтах, рефлексия жестокости через мемы - всё это превращает насилие в фон, в привычный шум, который перестаёт вызывать шок и тревогу (и перверсивное "уважение" силы). Насилие становится товаром, потребляемым массово и без рефлексии. Когда насилие становится обыденным, его трансгрессивная сила теряется, и оно превращается в пустой ритуал без смысла, в бессмысленное повторение.

Дип, Lex и студент

#философия #violence

Я насмотрелся на людей, и все они, все до единого, тщедушны и жалки, все только и делают, что вытворяют одну нелепость за другой да старательно развращают и отупляют себе подобных. И говорят, что все это – ради славы. Глядя на эту комедию, я хотел рассмеяться, как смеются другие, но, несмотря на все старания, не смог – получалась лишь вымученная гримаса. Тогда я взял острый нож и надрезал себе уголки рта с обеих сторон. Я было думал, что достиг желаемого. И, подойдя к зеркалу, смотрел на изуродованный моею же рукой рот. Но нет! Кровь так хлестала из ран, что поначалу было вообще ничего не разглядеть. Когда же я вгляделся хорошенько, то понял, что моя улыбка вовсе не похожа на человеческую, иначе говоря, засмеяться мне так и не удалось.
Я насмотрелся на людей, мерзких уродов с жуткими запавшими глазами, они бесчувственнее скал, тверже стали, злобнее акулы, наглее юнца, неистовей безумного убийцы, коварнее предателя, притворней лицедея, упорнее священника; нет никого на свете, кто был бы столь же скрытен и холоден, как эти существа, им нипочем ни обличенья моралистов, ни справедливый гнев небес! Я насмотрелся на таких, что грозят небу дюжим кулаком, – так угрожает собственной матери испорченный ребенок – верно, злой дух подстрекает их, жгучий стыд превратился в ненависть, которою горит их взор, они угрюмо молчат, не смея выговорить вслух затаенных своих святотатственных мыслей, полных яда и черной злобы, а милосердный Бог глядит на них и сокрушается. Насмотрелся я и на таких, которые с рождения до смерти, каждый день и час, изощряются в страшных проклятиях всему живому, себе самим и своему Создателю, которые растлевают женщин и детей, бесстыдно оскверняя обитель целомудрия. Пусть вознегодует океан и поглотит разом все корабли, пусть смерчи и землетрясенья снесут дома, пусть нагрянут мор, глад, чума и истребят целые семьи, невзирая на мольбы несчастных жертв. Люди этого и не заметят. Я насмотрелся на людей, но чтобы кто-нибудь из них краснел или бледнел, стыдясь своих деяний на земле, – такое доводилось видеть очень редко. О вы, бури и ураганы, ты, блеклый небосвод, – не пойму, в чем твоя хваленая красота! – ты, переменчивое море – подобие моей души, – о вы, таинственные земные недра, вы, небесные духи, о ты, необъятная вселенная, и ты, Боже, щедрый творец ее, к тебе взываю: покажи мне хоть одного праведного человека!.. Но только прежде приумножь мои силы не то я могу не выдержать и умереть, узрев такое диво, – случается, еще и не от такого умирают.

Изидор Дюкасс или Граф де Лотреамон.
Изидор Дюкасс родился в Монтевидео во время осады города в ходе Лаплатской войны, осада закончилась, когда ему было пять, но уже в два с чем-то года он потерял мать в результате эпидемии. Обучался он на дому (в посольстве, где работал его отец) до тринадцати лет, когда был отправлен в школу в Тарб во Франции, красивый маленький, но древний городок у подножья Пиренеев. Проучился там четыре года и переехал в другой небольшой городок По, где изучал риторику и Философию. Тогда он прославился своей «кровожадной» фантазией, и любовью к мрачным и романтическим поэтам и писателям: Эдгару По, Шелли, Байрону, Мицкевичу и, естественно, Бодлеру. Именно на этих поэтов обычно, как на причину его становления «демоническим», хотя достаточно и условий его детства (война, эпидемия, осада, смерть матери).

Потом он приезжает в Париж и живёт на деньги отца, читая и учась днём и играя на фортепьяно и придумывая под эту музыку свои песни, ночью. Он создаёт себе псевдоним: Lautreamont — L’autre Amon/ L’autre Amont, другой Амон (Египетский Бог черного неба и Солнца) или другая сторона реки. Чёрное солнце — знак меланхолии как известно. А другая сторона реки — сторона мёртвых.
В Париже Лотреамон прожил всего три года с с 67го по 70й, и умер во время осады Парижа… Родился во время осады и умер во время осады в возрасте двадцати четырёх лет по неизвестным причинам. Оставив после себя поэму в прозе Песни Мальдорора и пару стихотворений. Всю свою короткую жизнь Изидор наблюдал жестокость, читал о жестокости и писал о жестокости, но стремился к светлому:

Я заменяю меланхолию отвагой, сомнение — уверенностью, отчаяние — надеждой, озлобленность — добротой, стенания — чувством долга, скептицизм — верой, софизмы — холодным спокойствием и гордыню — скромностью.

О древний Океан, струящий хрустальные воды, ты словно испещренная багровыми рубцами спина бедняги-юнги; ты огромнейший синяк на горбу земного шара – вот удачное сравненье! Не зря твой неумолчный стон, который часто принимают за беззаботный лепет бриза, пронзает наши души и оставляет в них незаживающие язвы, и в каждом, кто пришел вкусить твоих красот, ты оживляешь память о мучительном начале жизни, когда впервые познаем мы боль, с которою уже не расстаемся до самой смерти. Привет тебе, о древний Океан!
<…>
А вот и эпилог: какой-нибудь утомленный, отбившийся от стаи лебедь пролетает над местом, где разыгралась эта вздорная и нудная комедия, и не замедляя лета, думает: «Верно, у меня неладно со зрением. Только что тут внизу я видел какие-то черные точки, моргнул – а их уж нет». Привет тебе, о древний Океан!

Стихи Лотреамона странные в том плане, что они где-то между афоризмами и потоком сознания (первый поток сознания, как мне известно признан за Улиссом Джойса, но):

Потрясения, томительные страхи, пороки, смерть, нравственные и физические отклонения, дух отрицания, тупоумие, воля на службе у галлюцинаций, терзания, разрушения, ниспровержения, слезы, алчность, порабощение, навязчивые фантазии, романы, все неожиданное, запретное, химические странности таинственного грифа, выжидающего момент, чтобы поживиться падалью какой-либо мертвой иллюзии, выкидыши и преждевременные опыты, клопиные панцири неясностей, чудовищное упоение гордыней, впрыскивание глубоких потрясений, заупокойные молитвы, вожделение, измены, тиранство, кощунства, раздражительность, язвительные выкрики, злопыхательства, умопомрачение, хандра, умозрительные страхи, беспочвенные тревоги, которых читатель, будь его воля, предпочел бы не испытывать, гримасы, неврозы, кровавые цепочки рассуждений, по которым пропускают затравленную логику, преувеличения, неискренность, навязшие в зубах повторения одного и того же, плоские суждения, мрак, жуть, роды более ужасные, чем убийства, разнузданные страсти, клика сочинителей, вообразившая себя судом присяжных, трагедии, оды, мелодрамы, всяческое нагнетание крайностей, безнаказанно освистанный разум, запах перетрусившего зайца, пошлятина, жабы, каракатицы, акулы, песчаный самум, все сомнамбулическое, сомнительное, ночное, усыпляющее, лунатическое, липкое, бормочущее по-тюленьи, все двусмысленное, чахоточное, судорожное, похотливое, худосочное, кривоглазое, гермафродитское, ублюдочное, вырожденческое, педерастическое, аквариумные чудеса и бородатые женщины, нетрезвые часы молчаливого равнодушия, фантазмы, колкости, чудища, растлевающие душу силлогизмы, непристойности, все, что не мыслит по-детски, отчаяние, интеллектуальная манцилла, благоухающие шанкры, ляжки с камелиями, греховность писателя, скатывающегося по наклонной плоскости в пропасть небытия, презирая себя, под свои же радостные крики, угрызения совести, лицемерие, смутные перспективы, затягивающие вас в свои незримые шестеренки, глубокомысленное оплевывание священных истин, вкрадчивый зуд, вызываемый насекомыми-паразитами, невразумительные предисловия к "Кромвелю", к "Мадемуазель де Мопен" или вроде тех, что состряпал Дюма-сын, дряхлость, немощь, богохульства, асфиксия, удушье, бешенство - глядя на сие мерзкое нагромождение трупов, которое мне даже стыдно назвать подобающим именем, пора, наконец, восстать против всего, что столь удручающе нас ошеломляет и самовластно гнетет.

Дело всё в том, что Лотреамон на грани психоза постоянно, он находится в том состоянии, которое потом будут пытаться воспроизвести постмодернистские писатели, будучи по большей части вполне вменяемыми хайпожорами. Он не просто так пишет о древнем Океане (Тетисе), как истоке насилия, зла и безумия. Он цепляется за слова, как за брёвна от разбившегося корабля. Он пытается пересобрать Закон, что снова его защитит. С одной стороны… В каком-то смысле он предтеча Батая.

С другой же стороны, он умён и абсолютно разумен. Он делает именно то, чего желает. И в этом его Ирония. Он безумен и здравомыслящий, здравомыслящий Лотреамон говорит нам: «сейчас будет безумие, вы будете ошеломлены (затоплены), готовьтесь»… Мы готовимся и всё равно ошеломлены. Почему так? Дело в его истории, как я считаю, он хорошо прочувствовал саму суть ошеломления на себе и потому, с лёгкостью обходит наши защиты, как великий стратег, великий и абсолютно безумный. Но кто же на самом деле этот великий и безумный стратег? Двадцатилетний Изидор? Отнюдь. Это его кошмар. Кошмар не дающий ему спать, кошмар играющий ночью на фортепьяно и пишущий свои песни. Другой Амон, другой бог Солнца. Другой Амон — не Изидор. Другой Амон — жестокая реальность Изидора. Изидор одновременно вестник этой реальности и партизан, ведущий с ней войну. Войну, которую он на мгновение выигрывает, чтобы вновь оказаться в осаде, из которой уже не выходит.

Но мне всяко не получится написать о нём лучше Мориса Бланшо (когда нибудь, быть может, я и пробьюсь туда, на этот уровень, но не сейчас). А здесь вы можете прочитать песнь Мальдорора.

Хороший фрагмент про графа Лотреамона.
И сколько отрывочен и непоследователен в плане следования структуре в своих «песнях» Лотреамон, столько отрывочны и мои воспоминания о знакомстве с ним. Я помню как шел зимой по Арбату и холодный снежный порошок застилал мои глаза, а в ушах звучали Les Chants de Maldoror.
Конечно Лотреамон опередил свое время, в эпоху классических романов с их сложной системой образов и аллюзий - он писал в практически захватившем современные литературные подмостки стиле саморефлексивной «потоковой» прозы, где предпочтение отдается не образам и стройному повествованию, а самонаблюдению и «потоку сознания», flow.

Но низвести его до современной страдальческой прозы тоже не выйдет, все-таки ему удалось создать притягательную оду насилию, злу, всему "темному", что еще и перекликается с актуальным ныне обращением ко всему спекулятивному. Его проза онтологически-пессимистичная, если исходить из того, что рамки бытийности определяются человеком. Почему бы не писать про лягушек, океан, ломающиеся кости, но и про куда более примитивное "человеческое" зло. Помню, кажется, мотив забвения, когда человек бросает другого человека на произвол судьбы, мальчишка бежит за обозом и люди презрительно отворачиваются. Тут же бурлящий океан, равнодушный и дарующий смерть мелкой шхуне, как и мы даруем смерть залетевшему в нашу спальную комнату комару. To sum up, это такой Бодлер выкрученный на максималки, а если отбросить снобизм, то и до Лавкрафта можно добраться, да и до R.W.Чамберса тоже... Нигилистический фундамент прозы Лотреамона + романтизм вывернутый наизнанку как внешнее (эстетическое) текстовое обрамление - вот секрет притягательности его текстов.

Шопенгауэр оказывался более точным. Он, как и церковь, исходил из того, что жизнь гнусна и несправедлива. Он так же, как и "Подражание Христу", горько восклицает: "Что за несчастье — земная жизнь!" И проповедовал одиночество и нищету духа, говоря людям, что, как бы ни складывалась их жизнь и чем бы они ни занимались, они останутся несчастными.

(Гюисманс «Наоборот»)

фрагмент из "Наоборот" посвященный Бодлеру

К слову, Гюисманс всю жизнь проработал чиновником и ближе к концу жизни стал католиком. Обходя спойлеры, скажу лишь, что в конце его magnum opus - в занавешенную келью эскаписта дез Эссента все же проникает Божественный свет, "надежда". Декаденствующий эстетик (по Кьеркегору), Эссент, все же обречен на выход из-за интеллектуальной ширмы, которую он выставил перед собой, закрывшись от реальности. Таков вывод Гюисманса. Кризис веры Эссента сводится к пресловутой тупости местечкового духовенства, интеллектуальная пропасть между герцогом-интеллектуалом и священником с капустой в бороде и хмельными глазами. Наверное, Гюисмансу нужно было дожить до наших дней (мыслители живут долго, но не настолько), чтобы понять, что кризис веры - осознанный выбор эстетов, отрицающих наличие моральных фактов и Бога, положенного нам как предел в познании/чувствовании/etc. "Нехватка" не закрывается переходом в область этики/религиозного сознания. Ощущение нехватки почвы под ногами и априорная невозможность заполнения этих чувственных/эмоциональных лакун - вот фундамент эстетической личности. Интеллектуализация жизни и стремление к наиболее совершенным эстетическим формам - перекрывает (?) потребность в религиозном инсайте и приобщении к ясной и неоспоримой моральной системе